Вход   Регистрация   Забыли пароль?
НЕИЗВЕСТНАЯ
ЖЕНСКАЯ
БИБЛИОТЕКА

рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


Назад
Прогулка на Яузу

© Дальцева Магдалина 1968


Писем с фронта не было два месяца. По вечерам шли проливные дожди, и в затемненной комнате с зеленой настольной лампой сгущался мрак и духота. После Керчи — Краснодар, после Краснодара их притиснули к морю. Если только он жив, его притиснули к морю. Чужими словами — притиснули к морю — я думала о человеке с шершавой кожей на локтях, теплыми руками, привычкой кулаками протирать глаза. Он жил в этой комнате, просыпался на этом диване, в это окно вползал по утрам пыльный солнечный луч, лежал на его волосах, висках, скулах.

Моря я теперь представить не могла. Полоска, отделяющая желтое от голубого на карте, извилистая линия между Новороссийском и Сочи, — вот место, где он теперь жил.

Жил? Я не видела ни гор, ни деревьев, ни гладких серых камней на пляже, ни черно-зеленой воды, ничего, о чем бы он мог написать, о чем всегда писал. Карта. Линия. Отвлеченность. Может, потому мне казалось, что его уже нет на свете.

Война продолжалась год и два месяца. Скудные, будничные были дела мои в этот год. Мне нечем было гордиться и нечего стыдиться. Не в первый раз прерывалась почтовая связь, но прежде пустота настигала меня, когда я ломала деревянные хибары на Ямском поле, или скирдовала сено в татарской деревне, или бродила с почтовой сумкой по снежным дворам глухого прикамского городка. В Москве мне нечем было защищаться. Мне больше не хотелось защищаться. Мне хотелось помочь ему.

Я шла на работу, читала, отвечала на вопросы, ходила обедать, потом возвращалась домой, опускала синюю бумажную штору, раскладывала рукописи на столе, вычеркивала слова, вписывала слова. Из углов низом, как туман, стелилась темнота. Она надвигалась на меня, становилась плотной и жаркой. Я боролась с собой и не замечала этой борьбы, только почерк делался все тверже, все мельче, все старательнее. Вот так изо дня в день делать свое дело и думать только о нем. Думать, если нельзя помочь иначе.

Тошнота приходила не сразу. Сначала обволакивала слабость. Путались мысли, и лень их собрать, перо выскальзывало из пальцев, рука падала со стола на ручку кресла. Потом на лбу — пот, во рту унизительная липкая слюна. Я выбегала в коридор.

А потом в темной просторной кухне, упираясь лбом в холодное стекло, я думала о том, что он не знает, что он никогда не узнает, что у нас будет ребенок. Бедный ребенок. Он вырастет мрачный, молчаливый. Бедный ребенок. Я совсем не думаю о нем.

И однажды, выйдя из редакции, я почувствовала, что больше не могу вернуться в свою комнату. 

Был август, но из-за дождей трава на бульваре стояла высокая и зеленая, только слабая, на ветру она никла к земле. Весь год из Москвы вывозили детей, а на всех скамейках сидели матери с малютками. По-стариковски важные, грудные беззубые младенцы в колясках, стремительные двухлетние, полуторагодовалые, готовые идти, убыстряя шаг, скорее, скорее, покуда не свалятся.

На здании ЦК партии, еще осенью поврежденном бомбой, запрятанном сейчас в светло-желтые леса, работали каменщики. Если смотришь снизу широкие коротконогие прочные фигуры в синих комбинезонах.

Его зеленый лыжный костюм запачкан глиной, валяется в ящике. Костюм надо выстирать. Что бы ни было, его надо выстирать. Если его выстирать, будет лучше. Пусть я торгуюсь с судьбой, только так будет лучше.

Краснощекие зенитчицы, щелкая подсолнухи, прошли за аэростатом. У аэростата мягкие, еще не надутые уши болтаются, как у доброго слона. В арке желтого дома искривленное низкорослое дерево с широкой по-японски кроной на фоне кирпичной стены. Старик в теплом, наглухо застегнутом пальто играет на скрипке. Шапка на земле поблескивает затертым серебром, медью. Сто лет не видела уличных музыкантов. Кажется, сто лет и города не видала.

Бульвар круто спускался вниз, к площади Ногина. Из дверей Наркомтяжа валили толпы, расползались к трамвайным остановкам. Мужчины в ватниках, мужчины в галстуках, небритые в многодневной щетине и гладкие, как бело-розовая пастила, пришибленные и нахальные, лохматые и лысые бронированные приезжие инженеры, бронированные москвичи.

В глубокой котловине Солянки старинное здание Воспитательного дома, потом тут был Дворец труда, потом — Артиллерийская академия. Я родилась в этом доме. Странно представить, что однажды на рассвете, в узкой длинной комнате с окнами на Москву-реку... Странно представить, что маме было восемнадцать лет. В марте, когда он приезжал за зенитками, мы заблудились, где-то рядом, в затемненных дворах, шли, обнявшись как пьяные, и пели: «Тучи над городом встали...»

Вверх — по незнакомому горбатому переулку. Новенькая белая школа, качаются на ветру тонкие, видно только перед войной высаженные, американские клены. Помнится, тут была Хитровка. Мальчики, посадившие эти деревья, — футбольные болельщики, радиолюбители, завсегдатаи парковых танцулек — рассыпались сейчас от Беломорска до Новороссийска. Мальчики ходят в шинелях, не успевают бриться, видят страшные сны.

Все выше, выше в гору. Вдали открылся крутой поворот асфальтовой дороги, обсаженной пирамидальными тополями. Среди Москвы кусок Крымского шоссе. Вот так мы ехали из Гурзуфа в Ялту поздней осенью. Море то исчезало, то открывалось за крутыми поворотами, и глухое небо с частыми звездами опрокидывалось, ухало в блестящую черную воду. Мы замерзли в машине, пили кислое вино прямо из бутылки, ели татарский сыр, пахнувший чувяками и петрушкой, смеялись. Больше этого не будет.

Витрина магазина завалена тяжелыми мешками с песком. На мешках — двое. Девчонка болтает ногами в полосатых сандалетах. Военный разложил газету, кормит девчонку крутой пшенной кашей, нарезанной кусками. Заглядывает в глаза, гладит по руке...

Через Яузский бульвар — на Воронцово поле. Знакомые места. Там впереди Музей восточных культур. Перед войной было хожено. Он все возвращался к китайской картине: «Триста детей веселятся и радуются». Длинный ярко-синий свиток — розовые младенцы в море.

Тихая пустынная улица Воронцово поле, направо научный институт, налево институт. Бюсты бородатых ученых в палисадниках, длинные, тяжеловесные заповеди поблескивают медью на стенах. Как он любил громоздкие, тяжелые обороты речи! Я лежала с книгой, он читал за столом и все мешал мне, все — вслух: «Только то охранительно, что движется вперед, только то прогрессивно, что не отрывается от прошедшего». Запомнилось, а откуда, не знаю.

Густой белый пар стелется по асфальту, как облака в горах. Прачечная в подвале. Противный запах жевеля и соды, прелесть плотной теплой сырости, проходящей по ногам. И из подвала надо всем, на всю улицу, торжественная, страшная фуга Баха. Постою, послушаю. Может, только и надо мне было? Может, понесет, подхватит, потащит, вытащит? Если бы оторваться от себя, если бы не думать, если бы поверить. Просто поверить, что жив.

Все кончилось. Голос из черной тарелки: «Мы передавали... А теперь прослушайте репортаж о фашистских зверствах...»

Бежать, бежать отсюда! Куда глаза глядят. Вон там, внизу, мост, зеленый откос Яузы. Это быстро, если спуститься через пустырь по крутому склону. Будет трудно по битому кирпичу, по стеклам, по бревнам. Если будет трудно, будет легко.

Сколько же здесь народу внизу! И я в этой толпе. Женщины в ватниках, женщины в сарафанах, бородатые старики. У берега баржа с дровами. Собрались разгружать? Серая, скользкая рябь на реке и на том берегу тоже крутой зеленый откос, глухая стена обезглавленного монастыря. Дед в рыжей сермяге оперся на дубинку, стоит в стороне от толпы. Откуда он? Простоял пять веков? И в руках не дубинка, а посох. Все простояли пять веков. Лица рублевские, суриковские. Лица не меняются веками. Скорбные, неподвижные, спокойные, терпеливые. Русь. Все было. Было и при Калите, было и при Шуйском. Только вот того электрического фонаря не было.

Сердце бьется, задыхаюсь. Теперь мне и под гору тяжко бежать. Я закрыла глаза, прислонилась к фонарному столбу, слушала голоса:

По восьмому талону на выбор давали...

Поскольку я на казарменном положении...

Вторая «похоронка» пришла...

Деньги — тьфу!

И мужской строгий голос:

В цепочку, в цепь выстраивайтесь!

Кто-то потянул меня за руку. Я открыла глаза. Вот я и заняла свое место в ряду. Обветшавшая старуха в берете и мужских бахилах с одной стороны, с другой здоровенная бабища в пальто, подпоясанном бельевой веревкой. Слабо и нестройно в цепи пропели:

Раз, два — взяли!

И пошли чурбаки по рукам. Легкие и тяжелые, корявые и гладкие, липкие сосновые, шелковые березовые. Вправо — влево, сбоку набок. Раз-два-три! Раз-два-три! Какие же мы неумелые! Все время сбивается счет. Задерживают. Разговаривать некогда. Только и успела подумать: зачем в Москве дрова? В Марьину Рощу, должно быть, в хибары на Ямском поле. Мы их в прошлом году не все доломали. И опять пошло. Бабища справа бросает мне в руки полено, как пуховую подушку, я — помедленнее, старуха — еле-еле. Надо подвинуться к ней поближе, Вот так. Вот так. Лишь бы шло ровно. Лишь бы ритм. Руки устали? Терпеть. Зато думать не хочется. Справа-налево — раз! Справа-налево — два! Что за орел эта бабища! Бросает печатает. Жалко, не видно лица. Не повернется, швыряет одними руками. Вижу круглую сизо-красную щеку, вижу кирпичные руки с бледными маленькими ногтями. Так бы и махать рядом с ней до бесчувствия...

Опять началось. Подступило к горлу, и пот, и руки опустились. Полено пролетело мимо меня, упало у ног старухи. Кто-то взял за плечо, вывел из цепи.

Брюхатая? Куда же ты полезла?

Все равно.

Сизощекая покачала головой, посадила меня на бревне.

Тебе все равно, а ему? — она подбородком показала на мой живот.

Разве заметно?

Тяжелую по глазам видно. Стоячие глаза у тяжелых. — Она помолчала, посмотрела в упор, будто боялась, что обману, спросила: — Мужик на войне?

На войне.

Значит, как все. — Вздохнула, пошла в цепь.

Тошнота отступила. Стало легко, только руки ватные. Я смотрела на цепь. Люди стояли ко мне спинами, цепь медленно качалась, будто на ветру: от реки — к реке, от реки — к реке... Так никла сегодня и трава на бульваре, никла и распрямлялась. «Значит, как все?..» Конечно, как все. Разве я лучше или хуже?

Значит, как все.

© Дальцева Магдалина 1968
Оставьте свой отзыв
Имя
Сообщение
Введите текст с картинки


Благотворительная организация «СИЯНИЕ НАДЕЖДЫ»
© Неизвестная Женская Библиотека, 2010-2021 г.
Библиотека предназначена для чтения текста on-line, при любом копировании ссылка на сайт обязательна

info@avtorsha.com