Вход   Регистрация   Забыли пароль?
НЕИЗВЕСТНАЯ
ЖЕНСКАЯ
БИБЛИОТЕКА


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


Назад
Временная учительница

© Каленова Тамара 1970

I

Директор санаторно-лесной школы остался доволен документами Лиды.

Университет?.. Недурно. Что это вы вдруг, от сибирских снегов да к теплому морю? — И он уставился на Лиду маленькими голубыми, с ледком, глазами.

Растерявшись от холодноватого тона, Лида неловко топталась, перенося тяжесть с занывшей ноги на здоровую.

Заметив неестественность ее позы, директор чуть поспешнее, чем требовалось, снова опустил глаза к документам.

Так... Античная — «отлично»... Методика — «пять», латынь — «удов-лет-во-ри-тельно»! Гм! Интересно!.. Да вы садитесь! — пробормотал он, не поднимая глаз.

Но Лида осталась стоять. Если уж не пригласил из вежливости, то из сострадания... ни за что! Мало того, с затаенной обидой, но внешне спокойно, по-деловому достала из сумочки медицинскую справку, где говорилось: «В связи с состоянием здоровья рекомендуется морской климат», — и положила на стол перед директором.

Он мельком глянул на справку и, ни слова не говоря, засунул ее под остальные документы.

Примете шестой «В». Рядовым воспитателем. Уроки — по совместительству. Как говорится, универсус лябор — всеобщий труд, или универсальное бедствие... Переводите как угодно. Ничего другого предложить не могу...

И директор поднялся из-за стола.

У Лиды отлегло от сердца: «Принял!» И она простила директору холодность.

Поблагодарила и вышла. Но, спохватившись, вернулась:

Простите... Где же я найду шестой «В»?

Лида считала, что ее должны представить ученикам, как это принято повсюду.

Директор посмотрел со скрытым недовольством и отчеканил:

Вам. Его. Приведут. Ясно?

Ясно.

Лида тихонько притворила дверь. Приведут — значит, приведут. Но отчего вдруг эта внезапная резкость? Она поежилась: не очень любезный прием.

В коридорах гуляли сквозняки, проникавшие в распахнутые форточки. Изредка в йодистом запахе свежих морских водорослей и рыбы слабыми, но очень стойкими наплывами ощущался запах хлорированной воды и валерьянки.

«Как в больнице», — невольно подумала Лида и пошла, слегка приподнимаясь на носках, чтобы не так стучали каблуки.

Сходство с больничными покоями поддерживали и высокие ослепительно белые стены, и светло-голубые двери классных комнат, и бачок с табличкой «ДЕЗРАСТВОР», обтянутый марлей, а главное — тишина.

В конце коридора Лида увидела широкую лестницу с белыми перилами и поднялась по ней.

Второй этаж был так же пуст. Лида прошла и этот длинный и такой похожий на первый коридор. С каждым шагом ей становилось все неуютнее. В классы Лида не заглядывала — боялась встретить такую же пустоту.

Третий этаж почти весь был оборудован под великолепный спортзал с необъятными стеклянными пролетами, забранными светлыми деревянными решетками.

Несколько минут Лида постояла на пороге, любуясь разумным и красивым помещением. Потом двинулась дальше.

Здесь же, на третьем этаже, она обнаружила дверь, ничем по виду не отличавшуюся от десятка других. Учительская...

У Лиды забилось сердце. «Учительская! Комната педагогов. Наставников. Строгих и назидательных... Кратковременное убежище, где преподаватели могут быть совсем не такими, как на уроке. Призрачный отдых, который обрывается вместе со звонком... Диспетчерская... Ритмичное бесперебойное сердце школы...» — так думала Лида, входя в учительскую.

Огляделась. И опять, уже в который раз, испытала странное чувство удивления и разочарования: пусто.

Но дело даже не в этом; в конце концов, все люди могли вдруг куда-то уйти из школьного здания. Поражало другое: вместе с людьми отсутствовали совершенно обязательные для школы, для учительской приметы. Ни стопок тетрадей. Ни классных журналов, обвернутых толстой белой бумагой. Ни забытого второпях цветного мелка... Ни даже глобуса, местами подклеенного — неизбежного и милого глобуса.

Полированные столы и зеркальная чистота властвовали в этой просторной комнате. Сильно пахло йодом. В левом углу равнодушно свесил нос в раковину никелированный умывальник. Полотенце. Мыло. Щетка для рук. Операционная, что ли?

— Обживаетесь? — послышался за спиной Лиды голос.

Она вздрогнула и обернулась. На нее изучающе глянули из-под очков черные глаза. Несколько сутулый, лет тридцати, мужчина стоял в дверях. На его лице застыло терпеливо-приветливое, как показалось Лиде, и вместе с тем как бы отсутствующее выражение. Такие лица бывают у людей, которые по долгу службы должны все время говорить «пожалуйста», «спасибо», «прошу вас».

— Я — Богдан Максимович, — произнес он. — А еще я — завуч.

Лида подошла к нему. «А директор не назвал себя», — отметила она про себя, протягивая завучу руку.

— Лидия Аф-финогеновна, — сказала она, с запинкой.

Богдан Максимович улыбнулся.

— Имя сугубо школьное, а отчество — н-нет! Трудно-го-во-ри-мое! Поменяем?

Лида протестующе вскинула голову.

— Я не хотел обидеть вашего отца! — воскликнул завуч. — Разумеется, он отличный человек, только он не знал, что дочь его, кстати сказать, очень милая девушка, будет педагогом...

— Не знал... — как эхо повторила Лида.

— Ну вот видите! — снова улыбнулся завуч.

Он окинул взглядом учительскую и с заметной гордостью спросил:

— Нравится?

Лида пожала плечами.

— Что так?

— Пусто уж очень. Тетрадок нет.

— Тетради прячем. Микробы, — развел руками завуч.

Лида не поняла, но переспрашивать не стала.

Широким жестом Богдан Максимович пригласил ее следовать за ним.

Лиде хотелось спросить, где же находятся те, ради которых и построено это прекрасное современное здание? Но интуитивно поняла: в этой школе обо всем расскажут по порядку, без напоминаний. Не успела она выйти из кабинета директора — ее, как эстафетную палочку, уже принял завуч и куда-то молчаливо ведет.

Богдан Максимович достал из кармана ключ и остановился перед какой-то дверью.

— Прошу вас, Лидия Афиногеновна, — пригласил он, распахивая дверь.

Лида вошла.

Это был обыкновенный физический кабинет. Стойбище амперметров. Динамо-машина. Затемнение на окнах.

— Мои владения, — пояснил завуч. — Видите ли, я физик.

«Очень приятно, — подумала Лида. — Но было бы уместнее пригласить меня в кабинет русского языка и литературы, если он имеется».

Богдан Максимович подошел к стеклянному шкафу, оклеенному изнутри плотной синей бумагой, и, порывшись недолго, достал какую-то папку.

— Это личные дела вашего шестого «В», — сказал он. — Присаживайтесь.

Лида опустилась на стул и раскрыла папку. Тотчас же освобожденные черно-серые рентгеновские снимки полились на лакированный стол.

— Осторожно! Беритесь только за края!

Лида придержала папку и робко взялась за край одного снимка.

Богдан Максимович пояснил:

— Это легкие Наташи Артюхиной. Бронхоаденит. Лечению поддается туго, девочка утомляет себя, старательная, безотказная. Староста класса, отличный человек, увидите...

Лида осторожно отложила снимок в сторону и машинально взяла другой.

— А это — Косовский Юра. К сожалению, вторичная вспышка с астматическими явлениями... Мальчик нервный, трудный.

— А это Миша Николаев. Он перенес туберкулез. Матери нет, воспитанник интернатов с пятилетнего возраста. Правда, где-то имеется отец. У Миши такое состояние, что вся надежда на целебность морского воздуха...

Лида продолжала откладывать личные дела, а сама смятенно слушала:

— Бронхоаденит...

— Опасность интоксикации...

— Самое страшное для Капустина — промочить ноги...

Лида в волнении потерла висок.

— Устали? — сухо спросил завуч.

— Нет, что вы! — вспыхнула Лида. — Я слушаю.

Богдан Максимович сложил снимки в папку, подравнял их и туго завязал тесемки.

— Для нас с вами это основные личные дела; все остальное не имеет никакого значения, — с убеждением сказал он, словно споря с кем-то. — Понимаете, Лидия Афиногеновна? Ос-нов-ные! Вы по специальности кто?

— Литератор. Русский язык и литература.

— Так запомните, уважаемый литератор, ваш предмет — это еще не главное, то есть далеко не главное в работе, которой вы будете отныне заниматься.

— Не понимаю, — тихо сказала Лида.

— Потом поймете. Возможно, я преждевременно вас настраиваю. А то, знаете, новички рвутся с ходу сокрушать педагогические каноны, придумывают свою методику... Это, должно быть, неплохо, но у нас школа специфическая. Урок длится сорок минут. Пять из них — на измерение температуры, на то, на се... Понимаете?

— Кажется, да, — ответила Лида, чувствуя глухое непонятное раздражение и от слов завуча, и от его однообразного монотонного голоса и неподвижно-приветливого лица.

— Вот и отлично! — Богдан Максимович встал. — Пойдемте, я провожу вас в шестой «В».

Учебный и спальный корпуса, столовая и все другие здания стояли на самом берегу моря. Негустой, но довольно тенистый парк вечнозеленых деревьев уступами спускался к воде. Широкие песчаные дорожки лежали среди яркой зелени и голубизны. Казалось, осень обошла стороной этот сказочный уголок, не тронула.

— Хорошо-то как... — невольно прошептала Лида.

Завуч не ответил. Отвернул манжет и посмотрел на часы.

— По расписанию сейчас должна быть прогулка на свежем воздухе, — сказал он.

Лида заметила: часы он носил как геодезисты — слегка сдвинув набок, на то место, где был пульс. Видно, часы здесь требуются постоянно.

На дорожках показались дети, аккуратно построенные в прямоугольники. Они шагали ровно, не забегая и не нарушая строя, тихо переговариваясь. Поодаль шагали воспитательницы.

— Который же шестой «В»? — нетерпеливо спросила Лида.

— Вон там, у беседки!

Лида непроизвольно подалась вперед.

Группа ребят, как сжатая пружина, не растягиваясь, не спеша обходила огромную, похожую на павильон беседку.

— Впереди Наташа Артюхина, — продолжал завуч.

Девочка с черными длинными косами, неподвижно лежавшими на узкой спине, неторопливо вела прямоугольник за собой.

У Лиды на душе сделалось смутно. Она почувствовала какую-то неловкость, даже вину перед ребятами. Еще не видя их лиц, не представляя, какое имя принадлежит кому, она уже знала о них многое. Перед глазами поплыли рентгеновские снимки: трахеи, бронхи, сердца...

Прихрамывая больше обычного, Лида направилась к беседке. Она еще не решила, каким образом познакомится с ними. Скажет ли официальное: «Здравствуйте. Вы мои ученики...»? Или еще что-то? Но увидав перед собой свой класс, она просто не могла устоять на месте.

Богдан Максимович остался возле школы. Он заметил и скрытое недовольство Лиды и ее отчужденность. Завуча не покоробило то, что она почти на полуслове оборвала его, устремилась к ребятам. Он смотрел вслед Лиде дружелюбно: очень уж хороша была она в своем нетерпеливом стремлении к шестому «В»!

Что-то забытое, давнее всколыхнулось в душе Богдана Максимовича. Вспомнил он свой первый класс, первый урок... Поистерлись в памяти имена, лица... А вот чувство нетерпеливости и радостного волнения вспомнилось!

Мысли снова вернулись к Лиде. Хорошая все-таки она... Хотя пройдет все это, через неделю и пройдет! Но если приживется, вовек не бросит своей работы. Я уже встречал таких людей...

Так думал о Лиде завуч, и ему было приятно от сознания своей прозорливости.

II

Познакомиться с шестым «В» Лиде в этот день не удалось. В ту минуту, когда ее потянуло навстречу классу, из репродуктора раздался сигнал пионерского горна:

Тру-ту-ту-ту! Ту-ту-ту! — что на человеческом языке означало: «Бери ложку, бери хлеб!»

Прямоугольник развернулся, как по команде, показав множество спин в дешевеньких разноцветных пальто. А Лиде почудилось, что класс просто-напросто уходит от нее. Чувствуя, что поступает несолидно, нелепо, Лида побрела вслед за ним.

На площадке, обсаженной невысокими яблонями, прямоугольник распался, растворившись в оживленном ребячьем море.

Лиде не хотелось вот так, ничего не добившись, потерять свой шестой «В» из виду. Поблуждав немного, она отыскала Наташу Артюхину по ее косам. Девочка разливала в стаканы какао. На скамейке стоял поднос, наполненный ароматно пахнувшими булочками.

Ребята брали по булочке и тут же стоя выпивали свою порцию. Кто с жадностью, кто равнодушно, кто через силу. Худой невысокий мальчик с сонными глазами незаметно вылил какао в урну.

Лида направилась было к нему, но он, заметив этот маневр, спрятался за чью-то спину. Повод непринужденно заговорить был упущен. Представляться ребятам, занятым полдником: «Я ваша воспитательница!» — глупо. Тогда зачем она здесь?

Волнуясь, словно перед зачетом, Лида решила подойти к пожилой учительнице, которая, скрестив руки на груди, неподвижно смотрела куда-то поверх голов.

— Слушаю! — как автомат повернулась женщина.

— Здравствуйте, — сказала Лида.

— Добрый день, — на лице собеседницы Лиды не отразилось ничего, даже вопроса.

— Я... новая воспитательница. То есть и литератор... Директор велел принять шестой «В»... — деревянным голосом сказала Лида, презирая себя в эту минуту за неспособность говорить человеческим языком.

Учительница оглядела ее с ног до головы. Видимо, осталась не совсем довольна: перед нею стояла молоденькая девушка с дерзкими и в то же время внимательными глазами, в нарядном голубом платье. Светлые волосы легкомысленно спадали на плечи.

Женщина вздохнула, и ее лицо приняло скорбное выражение.

— Приходите в свою смену, с утра, — посоветовала она. — Сейчас я занята: видите, кормлю детей!

Лида вспыхнула, но отступила безмолвно. Совсем не так представляла себе первое знакомство... Круто повернувшись, Лида пошла с площадки.

«Деликатная дура! — ругала она себя. — «Директор велел!» «Новая воспитательница!» А та тоже хороша: «Занята... я кормлю детей!» А что мальчишка льет в урну какао — не видит! Стоит, как сухое дерево!»

Сквозь досаду в Лидино сознание пробилась неутешительная мысль: первый день безнадежно испорчен.

Вечером Лида сидела за столиком под шелковицей и ожидала хозяйку, у которой сняла комнату.

Тетя Зина, женщина лет пятидесяти, маленькая, круглая, принесла в сад чайник, чашки, айвовое варенье.

— Сиди, сиди! — прикрикнула она на Лиду, видя, что та порывается ей помочь. — Сёдни я за тобой, завтра — ты за мной... Или сбежишь?

— Нет, что вы! — горячо сказала Лида.

— Вот и ладно!

Тетя Зина удобно устроилась на скамейке и стала разливать чай.

Лида с наслаждением вытянула уставшие ноги и только сейчас почувствовала, до чего же хорош нежаркий южный вечер.

Где-то недалеко беззвучное лежало море. От него шел густой солено-рыбный дух. Одна за одной переставали звенеть цикады. Те самые цикады, которые молчат почти всю жизнь и только перед смертью, словно спохватившись, без умолку и надрывно исполняют брачную песнь.

В мире становилось совсем тихо: молчало море, молчали птицы. И только слышались за кустарниковой оградой чьи-то шаги, да короткая струя горячего чая падала в фаянсовые чашки с отбитыми ручками.

— Значит, воспитателкой? — спросила хозяйка.

— Педагогом.

— А умеешь... педагогом?

— Не знаю, — призналась Лида и шутя добавила: — Липецкий метод вроде бы изучала. Знаете, современные такие правила, как вести урок, как воспитывать детей...

— Никому не говори, что не умеешь! — забеспокоилась тетя Зина, по-своему истолковав ее слова. — А то не примут, здесь плохо с работой. Юг, сама знаешь!

— Ладно. Я ведь только вам! — засмеялась Лида.

— То-то! Мне можно. Двадцать лет в санатории работаю, худого никому не присоветовала.

— А кем вы работаете? — поинтересовалась Лида.

— Ночной няней.

— Сторожите?

— Зачем?! Сторожа — те по двору бродят. А я «рыбаков» бужу. Много иную ночь бывает.

— Трудно... — посочувствовала Лида.

— По часам бужу.

— Зачем? Нынче-то год совсем легкий.

Темнота загустела.

— Чтой-то сидим впотьмах, пошли в дом, — предложила хозяйка. — Телевизор включим — спать будет полегче.

— С телевизором? — машинально переспросила Лида, собирая со стола чашки.

— С им!

И они ушли из-под шелковицы.

— Вот твоя комната. Хоромы! Ход отдельный.

— Спасибо.

— Раздевайся, как вздумается. Не стыдись. Окно слепое: на огород. А я сейчас телевизор принесу...

— Спасибо, — растерянно повторила Лида. — Не беспокойтесь!

Тетя Зина ушла и скоро вернулась, держа в руках старенький вентилятор. Включила.

— Вот и ладно, — сказала удовлетворенно.

Лида улыбнулась, глядя на неказистый «телевизор».

Позже она привыкла, что в этом доме «холодильником» звался утюг. Раскладушка была «диван-с-кроватью». У вещей не было точного названия, но Лида постепенно привыкла к этому.

Оставшись одна, Лида задумалась о завтрашнем дне.

Она не боялась школы. Просто ее сбило с толку непривычное: ученики — больные; педагог — он же воспитатель; завуч — рентгенолог; учительская без тетрадей; несостоявшееся знакомство с классом...

Постепенно мысли обратились назад, к тому берегу, на котором остались студенческие годы, общежитие, друзья.

Остро, близко вдруг шевельнулась память о Гришке.

Лида нагнулась, вытянула чемодан из-под раскладушки и достала письмо. Это было единственное письмо от него. И Лида твердо знала, что других писем не будет. Гришка — человек, для которого Лида никогда не станет никем другим, нежели товарищем по коммуне, «своим парнем», незаметным спутником в турпоходах. О таких, как Лида, парни могут вспоминать всю жизнь, но письма будут писать другим девчонкам.

Лида расправила на ладони узкий листок бумаги. Бесполезно искать что-то между строк. Здесь все ясно, дружески просто и... безнадежно.

«Привет, Лидуша! — писал Гришка. — Спрашиваешь, как живу? Отвечаю: живу нормально. Изучаю испанский. Осваиваю метод «погружения». Чертовски умная вещь! Надо только сконцентрироваться, отбросить все лишнее и дней пятнадцать не слышать совершенно своего языка, а говорить по-испански. Ухожу для этого в степь. Ты спрашиваешь о моем здоровье? Отвечаю: почти поправился. Врачует меня в основном мама, да еще письма парней...»

«Телевизор» посылал в лицо плотную широкую струю воздуха. Лида закрыла глаза.

Какой-то «метод погружения»... Как всегда, Гришку интересует только новое, малоизвестное, и, как всегда, он испытывает все на себе.

А вот ее немножко страшит неизвестное. Что-то будет завтра? Как сложится ее жизнь на этом, новом, берегу? Мысли снова вернулись к школе.

Лида плотнее стиснула веки. Нельзя так, нужно отключиться ото всего, забыться, успокоиться. «Погружение» скоро. Завтра.

III

Следующий день наступил в дожде и в тумане. Сильно похолодало: где-то в горах выпал снег. Между морем и небом граница исчезла совершенно, и все вокруг казалось серым и влажным.

Лида торопливо шла в школу. На душе было тревожно и в то же время ясно. Быстрая ходьба и холодное утро настраивали на деловой лад. А тут еще дождик незаметно прекратился, и туман начал отходить в море.

Во дворе школы Лиду встретила Мария Степановна.

— Опоздали на две минуты, — негромко заметила она.

Лида промолчала. Ее часы показывали, что в запасе еще есть минут семь.

— Двадцать шесть человек. Пересчитайте, — сказала Мария Степановна. — Мне — к директору, а вы приступайте. По режиму сейчас прогулка.

И она ушла, оставив Лиду перед выстроенным классом. Ребята нетерпеливо переминались на месте.

Лида вгляделась в них. Бледные, быстроглазые; видно, стоять смирно для них — сущее мучение. И — самое неожиданное — все они казались на одно лицо!

Лидой овладела робость.

— Пойдемте, пожалуйста, — сказала она деревянным голосом.

Ребята послушно потянулись следом за ней.

Лида шла, опустив голову, и проклинала вставшую перед ней «непедагогическую» задачу, о которой прежде она и не подозревала. Прогулка — и все. А что говорить? В классе по крайней мере понятно: вот доска, вот парты. Стол для учительницы. А здесь? Как вести себя? И к чему этот дурацкий строй?

— Стойте... — растерянно попросила Лида. — Давайте хоть познакомимся! Меня...

— А мы знаем! Лидия Афиногеновна! — зашумели ребята, не нарушая, однако, строя.

— Нам Марь Стеланна объявила, что вы сегодня придете, — сказал кто-то.

— Очень хорошо, что она заранее объявила, — справившись с волнением, сказала Лида. — Объясните мне, пожалуйста, чем вы обычно занимаетесь на прогулках?

Наташа Артюхина подняла на Лиду большие чистого коричневого цвета глаза и неуверенно, но послушно ответила:

— В мячик, то есть в пионербол... Читаем... Ходим...

— А что такое пионербол? — спросила Лида, чувствуя себя безнадежно отсталым человеком.

— Ну, игра такая, — объяснила Наташа. — Только не отбивать мячик, а ловить.

— Ловить? — переспросила Лида. — Отбивать интереснее!

Ребята как-то странно поглядели на нее, а Наташа тихо, словно бы стыдясь, сказала:

— Отбивать нельзя. Врачи только ловить разрешают.

Лида прикусила губу. Как могла она забыть? Здесь все особое — и прогулки, и игры, и учеба. Это очень правильно! Нельзя забывать, какие перед ней дети.

Она непроизвольно уменьшила шаг, словно опасаясь, что даже быстрая ходьба может им повредить.

Мальчишки из последних рядов демонстративно стали наступать на пятки девчонкам. Один, полный и медлительный, изловчился и исподтишка дернул девочку за жиденькие косички.

«Вот тебе и раз! Не такие уж вы и слабые, как я о вас подумала, — усмехнулась про себя Лида. — Но тогда какие вы?»

Вслух же она спросила:

— А где ваш мяч?

Мальчишки придвинулись ближе. Тот, который дергал девочку за косички, пожаловался:

— Завуч забрал! Мы в коридоре пинали нечаянно...

— Завуч? — переспросила Лида. — Интересно... А как тебя звать?

— Меня? — удивился мальчишка. — Ирфан. А что?

— Да ничего особенного. Я заметила, ты не любишь ходить в последних рядах. Вставай вот здесь.

Ирфан скорчил недовольную физиономию, но подчинился.

— Наташа, — обратилась Лида к девочке. — Сходи к Богдану Максимовичу и попроси от моего имени.

— Хорошо! — обрадовалась Наташа и побежала в школу.  

Ребята оживились.

— Вы на все время к нам?

— А что будете вести?

— Правда, что вы практикантка? Нам Марь Степанна рассказывала...

Лида едва успевала отвечать, забыв обидеться, что Мария Степановна понизила ее в должности.

Вернулась Наташа, прижимая к груди желтый кожаный мяч.

— Вот! — торжествующе крикнула она. — Отдал, но говорит — в последний раз! — Наташа скопировала суховатый тон завуча.

Лида улыбнулась.

— Ну, куда? — спросила она у ребят.

— К морю!

— Побежали! — и Лида увидела, что класс с удовольствием ей подчинился.

Увлекаемая ими, она побежала тоже.

И только у самого моря, на утоптанной площадке, Лида остановилась и обратила внимание на плохо скрываемое любопытство в глазах многих ребят.

«Наблюдают, как я хромаю... — догадалась Лида. — Ну, погодите...» Сбросила на песок куртку, осталась в тонком свитере и узкой юбке.

— Подавай! — задорно крикнула она Наташе.

Лида хорошо знала: какой ты покажешься ребятам в первый день, такой и останешься для них на все время. Для них, подростков, первое впечатление являлось главным, и теперь от самой Лиды зависело, будут ли они помнить о ее хромоте.

Образовался круг, и над ним взлетел новенький мяч.

Мальчишки быстро раззадорились. «Гасили» мячи, резали, распрямляя в прыжке свои узкие плечи. Девчонки робели и просили подавать полегче, закрывали голову, ожидая удара, и то и дело смешно взвизгивали. Лида перешла на их сторону и стала брать самые высокие и трудные мячи.

«Какая ж это работа? Курорт!» — весело подумала она, глядя на раскрасневшихся от морского воздуха и стремительных движений ребят и чувствуя, что «первое впечатление» ей пока что удается.

Вдруг она заметила: мальчик, стоящий против нее, закашлялся, вышел из строя и встал в сторонке. Радостное настроение у Лиды мигом пропало.

— Как его зовут? — спросила она негромко у Наташи.

— Миша Николаев. Он не любит играть, не обращайте внимания, Лидия Афиногеновна! — ответила девочка, не сводя глаз с мяча.

«Не любит или не может?» — с тревогой подумала Лида и начала сдерживать чересчур расшалившихся ребят.

Мысли о том, чтобы как можно лучше удалось первое впечатление, показались мелкими, было стыдно за них. Зачем рядиться не в свои одежды? Ребята все равно разгадают. Да и не для этого она здесь. Учить ребят и заботиться об их здоровье — вот главное! Остальное не так уж важно.

«Режимный матч» подходил к концу и, вероятно, закончился бы благополучно, если бы кто-то от избытка сил не запустил мяч в море.

— Ой-ей! — запищали девчонки, и не успела Лида что-либо сообразить, как весь класс ринулся к воде.

Стали кидать в мяч палками, камнями. Удержать их было невозможно.

«Самое страшное для Капустина — промочить ноги, — вспомнила вдруг Лида слова завуча. — Боже мой, но который тут Капустин?»

— Назад! — услышала она вдруг свой собственный властный и неожиданно сильный голос. — Вы слышите — назад!!!

Ребята неохотно отодвинулись от кромки воды.

Между тем волны отнесли желтый новенький мяч далеко от берега.

— Отвернитесь! — приказала Лида и начала стаскивать свитер.

Мальчишки отвернулись мигом. А девчонки окружили воспитательницу плотным кольцом.

Негнущимися от спешки пальцами Лида срывала с себя чулки, рубашку. Мелькнула мысль: «Очень мило! Учительница раздевается на виду у всего класса! Позор, да и только!»

Наконец Лида вошла в воду. Сразу же ударилась обо что-то острое, заросшее мохнатыми жесткими водорослями, и остановилась. Дальше идти было боязно. Лида никак не ожидала, что спокойная безмятежная гладь таит под собой каменистое коварное дно. Память услужливо подсказала сведения, почерпнутые из книг: колючий морской кот, любитель таких вот мрачных подводных зарослей, гигантские крабы, зловеще размахивающие стальными клешнями, рыба-игла, по виду точь-в-точь похожая на змею... Дрожь пробежала по спине.

Не оборачиваясь, Лида чувствовала, как все выжидательно смотрят на нее. Она храбро сделала шаг вперед — и ухнула в глубокую впадину. Вода накрыла ее с головой. Лида вынырнула и поплыла.

Это было так неожиданно приятно, легко — море словно вытолкнуло ее на поверхность, — что Лида тотчас забыла все свои страхи. И хотя горько-соленые мелкие волны забивали рот и с непривычки к морю Лида здорово нахлебалась, ощущение того, что она свободно плывет, плывет в первый раз по настоящему морю, наполнило сердце радостным волнением.

На мгновение она забыла и о ребятах и о мяче. Она видела перед собой ничем не ограниченную морскую гладь, и ей хотелось плыть все дальше. Неожиданно совсем рядом желтым поплавком замаячил на волнах мяч. Лида развернулась в воде, погружаясь почти с головой, и, толкая его перед собой, стала возвращаться к берегу.

— Не ходите-е-е! — услышала она. — Лидия Афиногеновна голая-я-я!

Это ее «вэшники» отгоняли от берега других ребят, нечаянно сюда забредших.

«Голая!.. Вся школа, поди, слышит!..» — ужаснулась Лида.

Но отступать некуда. На берег-то все равно выходить придется.

Девчонки помогли выжать мокрое и натянуть юбку и свитер.

— Д-держите, — чуть заикаясь от охватившей на воздухе все тело мелкой дрожи сказала Лида мальчишкам. — Автор этого прославленного удара должен отнести мяч сушиться.

Мальчишки тыкали пальцами в набухшую от воды кожу, проверяя, не «сел» ли мяч. Потом гурьбой повалили к спальному корпусу.

Через полчаса, собрав всех, Лида повела свой класс в столовую на обед. Без прямоугольника. Ребята тесно обступили ее, наперебой рассказывая о том, какой здесь был на прошлой неделе замечательный шторм.

Ниточка доверия была соткана.

«Наверно, они мой дурацкий поступок за смелость приняли», — подумала Лида. Но от ребячьего признания на душе было тепло.

В вестибюле столовой они налетели на завуча.

— Очень шумно! — упрекнул он. — Лидия Афиногеновна, ваш класс запаздывает...

— Мы были на море, — виновато и вместе с тем счастливо сказала Лида. — Извините...

Завуч недоуменно поглядел на ее светлые, в крупных кольцах волосы, которые потемнели от воды, на ее прилипший к спине влажный свитер и пробормотал:

— Наденьте халат...

Спросить же, как состоялось ее первое знакомство с классом, Богдан Максимович просто не успел: Лида умчалась вверх по лестнице вдогонку своему нетерпеливому классу.

IV

Первый рабочий день остался в памяти Лиды как что-то нескончаемое.

Обед прошел мучительно. Медсестра принесла таблетки, желтые, белые — целую тарелку. Велела раздать по списку, утвержденному главврачом.

Пришлось спрашивать, кто из ребят кто, и предлагать им самим выбрать лекарство.

Почему-то разобрали только желтые таблетки.

— Это витаминки, — шепнула Лиде Наташа. — Они в нагрузку к белым...

«Спасибо, девочка, — мысленно поблагодарила Лида. — Ты даже не представляешь, как помогла мне!»

Сделав вид, что разгадала ребячью хитрость, Лида уверенно, как если бы это она делала каждый день, раздала лекарство и проследила, чтобы каждый проглотил свою долю.

Едва только вздохнула посвободнее, как выяснилось, что она прозевала для своего класса добавочный компот.

Мальчишки откровенно загудели, начали коситься, шептаться, и Лиде показалось, что ее авторитет погиб, не успев родиться.

— Сейчас, сейчас! — торопливо заверила она. — Я попробую... только сидите тихо...

И поспешила к раздаточной.

Там никого не было. Маленькое окошечко плотно заперто изнутри.

Лида робко постучала.

На стук выглянула полная женщина в белом колпачке и вопросительно посмотрела на Лиду.

— Мне бы... компоту, — смущенно и даже жалобно попросила Лида.

Недовольная гримаса скользнула по лицу женщины, но она вежливо ответила:

— Минуточку! — И захлопнула окошко.

Лида приободрилась.

— Ну, как проходит крещение обедом? — раздался за спиной голос.

Лида обернулась. Рядом стоял молодой толстяк, жевал ватрушку и запивал ее компотом.

— Нормально, — улыбнулась ему Лида. — Класс у меня замечательный!

Толстяк доверительно склонился к ней:

— Не верь-те! Хитрюги они, все без исключения! Тихони, тихони, да как выдадут! Вплоть до выговора от администратора. А у нас администратор — ого! Сталкивались?

— Нет...

— Столкнетесь! — убежденно прошамкал тот. — Впрочем, шестой «В» благополучный класс. Сильна Марь Степанна! Ох, и сильна старуха! Они у нее по ниточке ходят, как акробаты!

Лида была немного удивлена такой словоохотливостью, но все-таки ей было приятно, что как-никак ее появление в многолюдной школе было замечено.

— Вы кто? — спросил молодой толстяк. — Математик, физик?

— Не угадали! Литератор.

— А я географ. Вам часы обещают?

— Дали.

— Уже?! — удивился географ. — Я здесь три года — и не обещают. Что ж хорошего. Дисквалифицируюсь. Теряю спортивную форму. Скоро Европу от Азии перестану отличать. Все, знаете, носки, трусы, рубашонки, бантики, воротнички... Надоело! Я слышал, вы из Сибири? Как там платят?

— Хорошо платят! — чувствуя, что в ней поднимается неприязнь к этому человеку, отрезала Лида.

Но он не обиделся и зашептал еще доверительнее:

— Если хотите, можно всегда просить у Ефимыча, старшего повара, чаю, компота или печенья... Директор не разрешает, велит оформлять через бухгалтерию, а так... можно. Ефимыч — человек! Стукнешь в эту амбразуру...

Лида отодвинулась от него: ну, и оратор!

В это время «амбразура» отворилась. Показалась мужская жилистая рука с ватрушкой и стаканом компота.

— Что... это?! — задохнувшись от догадки, спросила Лида.

— Берите, — зашептал толстяк. — Ему ж неудобно держать.

— Не надо! Я не для себя! — крикнула Лида, видя перед собой только руку.

Вся красная, Лида убежала.

Толстяк посмотрел ей вслед непонимающими глазами и взял поданный стакан.

Лида вернулась к классу.

— Компот будет завтра, — сказала она мальчишкам. — А теперь: кто поел — встать!

Класс кое-как выстроился и, гомоня на полутонах, потянулся к выходу.

Лида шла замыкающей, прятала глаза. Ей казалось, что все видят ее полыхающие щеки и знают, отчего они полыхают.

«Ввел в курс дела!» — со злостью думала она о толстяке.

Но долго раздумывать не пришлось. В вестибюле стояла медсестра и поторапливала проходившие классы:

— Быстрей, быстрей! Товарищи воспитатели, через пять минут начнется «тихий час»!

«Может, там отдохну немного, — подумала Лида. — Ребята уснут, будет тихо-тихо, сяду где-нибудь в уголочке...»

Но она напрасно надеялась. На тихом часе все, оказывается, только и началось. Спать никто не желал. Стоило Лиде отвернуться — то в одном, то в другом углу прокатывался смешок, возникали разговоры, кто-нибудь вскакивал.

— Пожалуйста, перестаньте, — попросила тихо Лида.

На секунду стихли. Но зато в палате девочек послышался писк. Затем возня.

Лида туда. Вернулась — мальчишки уже кидались подушками. Прикрикнула — бесполезно.

— Как вам не стыдно? — возмутилась Лида. — Сами не спите и другим классам мешаете!

Ребята не унимались.

На шум из соседней комнаты вышла седая, подстриженная под «мальчика», женщина, невысокого росточка, вся какая-то ладная, аккуратная, и поманила Лиду к себе.

Лида подошла.

— Меня зовут Надежда Федоровна, — шепотом представилась женщина.

— Здравствуйте, — машинально ответила девушка.

— Вы попробуйте иначе, — мягко, необидно сказала Надежда Федоровна. — Не разговаривайте с ними. Молчите! Или смотрите. Они длительного взгляда не терпят. И все время ходите, ходите, ходите... Из палаты в палату! Пусть знают, что вы тут как тут. Вот туфли у вас... громкие.

Лида шепотом принялась благодарить.

— Что вы! — отмахнулась женщина. — Просто у вас еще опыта маловато... А так — дело нехитрое.

Да, это был опыт. Открытие! Разговаривать нельзя — это хуже. И еще: они не выносят пристального взгляда.

Лида в чулках — для тишины — заметалась: то к девочкам, то к мальчишкам в палату.

Через несколько минут ребята уснули. А Лида в изнеможении опустилась на первый попавшийся стул.

— Молодец! — похвалила ее проходившая мимо на цыпочках Надежда Федоровна.

Лида устало улыбнулась. Она добилась первого успеха — они все-таки спят, лохматые, стриженые, конопатые! Спят как миленькие!

Она с гордостью прошлась между кроватей. Сопротивляющийся, загадочный народ спит. Их поступки порой совершенно необъяснимы, во много раз непонятнее, чем поступки малышей или взрослых. Подростки... Сейчас они в твоей власти, а проснутся — ты очутишься у них в плену.

Захотелось поделиться своими мыслями с Надеждой Федоровной, которая так вовремя оказалась рядом. Лида пошла в соседнюю палату. Осторожно заглянула.

Надежда Федоровна бесшумно ходила от тумбочки к тумбочке. Она раскладывала для своих воспитанников свежее белье, как если бы это делала заботливая мать, когда дети заснули и не мешают ей.

Лида позавидовала ее ловким движениям, ее неутомимости. Ей захотелось походить на эту женщину, научиться всему, что умеет она.

Лида вернулась в свою палату и какими-то новыми глазами осмотрелась вокруг.

Мальчишки мирно сопели, раскинувшись на кроватях. На пол свалились Ирфановы брюки с продранными коленками, а сам он, разметавшись во сне, лежал на самом краю. «Свалится еще, — подумала Лида. — Ишь какой тяжелый...» Она пододвинула Ирфана на середину кровати. Подняла брюки, повертела в руках и решительно направилась к хозяйственному шкафу. Достала нитки, иголку, вышла в небольшой коридорчик, опустилась в кресло и принялась чинить брюки.

Прошло немного времени. Во всех палатах установилась прочная тишина, без шепотков, без разговоров.

— Здесь, пожалуй, заплату надо, — снова услышала вдруг Лида голос Надежды Федоровны.

— Садитесь, отдохните! — обрадовалась ей Лида. — Какой-то день суматошный...

— Я не устала, но с вами посижу с удовольствием. А день-то как раз обычный, — сказала Надежда Федоровна и села рядом с Лидой. — Первый год работаете?

— Первый.

— Ну как вам наша школа показалась? — дружелюбные глаза Надежды Федоровны были внимательны и серьезны.

— Интересно... — сказала Лида. — То есть даже замечательно! Только...

— Что? — быстро спросила Надежда Федоровна.

— Человек тут один не понравился... — сказала Лида.

Надежда Федоровна улыбнулась: Лидино признание прозвучало как-то обиженно, по-детски.

— Что за человек? — спросила она.

Лида смутилась: ей вдруг показалось неудобным говорить о толстяке-географе, которого она по сути дела совершенно не знает.

Надежда Федоровна все поняла и не стала переспрашивать.

— Да, школа у нас и в самом деле замечательная, — сказала она. — Трудно порой бывает, очень! Нам даже за вредность платят. Но я бы ни за что не согласилась уйти отсюда. Где еще такая возможность бывает: целый год дети в одних руках — и никакого чужого влияния. Иногда страшно становится от сознания собственной власти. — Надежда Федоровна тихонько засмеялась.

Они помолчали.

Лиде казалось, что Надежда Федоровна хорошо ее понимает, и ей было приятно чувствовать рядом человека, в котором очень хочется предполагать друга.

V

— Смотрите, Юрка!    

— Юрка, Юрка, ур-ра!

— Кидай сюды-ы!

Крики неслись снизу вверх. Задранные до ломоты в затылке головы. Брошенные на землю фуражки. Девчоночьи платки сползли на плечи, а то и наземь. Все с восторгом смотрели на Юрку Косовского.

А он расхаживал по краю крыши школьного здания и спокойно собирал там что-то. Рубашка на животе оттопырилась, снизу казалось, что Юрка очень толстый, толще самого Ирфана, весом которого гордилась вся санаторно-лесная школа.

В это время от замершей в ожидании толпы отделилась девочка и со всех ног бросилась в школу...

Лида заканчивала переписывать на доску слова с пропущенными непроверяемыми гласными, когда в класс ворвалась тоненькая, маленькая, как статуэтка, кореянка Лена Сюй Фа Чан и, задыхаясь от восторга, крикнула:

— Ли-фин-генна! Косовский на самой-самой верхе!..

— На самом верху, — машинально поправила ее Лида, не отрываясь от доски.

Но тут до нее дошел смысл услышанного, Лида бросила мел и подскочила к девочке:

— Где? На каком еще верху?

Лена показала тонким пальчиком в потолок, и ее узенькие щелочки глаз почти совсем исчезли.

— На крыше? — упавшим голосом спросила Лида и выбежала из класса.

Она хотела бы немедленно закричать: «Кто ему разрешил?! Ну, погоди!», но в этом крике не было бы ровно никакого смысла: никто никогда никому ничего не разрешает, а нарушения все же случаются, и ежедневно.

Во дворе толпились ребята. «Странно, — подумала Лида. — Моих почти нет, одни первочата».

Косовский поглядел вниз. Сверху Лидия Афиногеновна казалась очень маленькой, нестрашной, и он непринужденно помахал ей рукой.

Лида растерялась. Полезть за ним на чердак? А вдруг он начнет прятаться, убегать да заспешит... Кричать нельзя. Да и что кричать: «Слазь счас же!»?

Прошли две-три томительные минуты, пока Юрка добрался до слухового окна и исчез в его черном квадрате.

У Лиды отлегло от сердца.

— Ну, погоди! — вырвалось у нее.

Через некоторое время на пороге школы показался все тот же Косовский. Малыши так и бросились к нему. А он, сияя гордой улыбкой сильного и щедрого человека, стал выуживать из-за пазухи мячики — черные, красные, из гуттаперчи, и вопрошать:

— Чей?

— Мой! — обрадованно отвечал ему кто-нибудь из толпы.

— А этот чей?

— Серегин! Он в изоляторе!..

— Отнести немедленно! А этот чей?

— Мой...

И к Юрке тянулись нетерпеливые руки первочат.

Лида медленно пошла в школу. Проходя мимо облепленного ребятишками Юрки, она сказала:

— Косовский, придешь в класс, когда закончишь свои дела.

— Ладно, — пообещал Юрка.

Лида еще раз посмотрела на всю эту живописную толпу ребят и решительно отправилась к завхозу.

— Федор Иванович! Нужно немедленно закрыть чердак! А то дети... — еще с порога потребовала она.

— Дети, дети, — заворчал завхоз. — Сразу же и кричать...

— Но, Федор Иванович, в какой же школе оставляют чердак открытым?! — возмутилась Лида.

— Замков нет, — сказал завхоз.

— Так забейте!

— Эдак все на свете позабивать придется! — повысил голос завхоз. — Следить надо толком...

Лида не уходила.

Тогда он встал, нехотя взял топор, гвозди и пошел забивать чердак.

Лида плотно прикрыла дверь его каморки.

Она не обиделась на Федора Ивановича. В сущности, он добрый человек. На его плечах такое хозяйство! Да и правильно он говорит. Конечно, надо хорошо следить за ребятами, неотлучно быть с ними, знать каждый их шаг... Но как это сделать?! Двадцать шесть ребят — двадцать шесть самых противоречивых «шагов».

В раздевалке крутилась без дела Сюй Фа Чан, чему-то улыбаясь. Она улыбалась всегда: и на уроке, и во сне, и в столовой. А глаза — полузакрытые, темные... Лида долго не могла привыкнуть к ее улыбке.

— Лена, — окликнула она ее. — Позови Косовского. Чего он медлит?

— Сицяс! — ответила с готовностью девочка.

Лида вернулась в класс. Надо кончать это «чердачное дело». Как педагог, она обязана строго поговорить...

Через несколько минут в дверь постучали. Вошел Юрка. Без страха, но и без вызова: вы пригласили — вот я и пришел.

Лида подошла к нему. Положила руку на худенькое плечо. И... неожиданно даже для самой себя сказала:

— Юра, а ты храбрый мальчик!

Плечо под ее руками заметно распрямилось. Косовский ожидал выговора, а тут — хвалят. Он был самолюбив и в душе считал, что его поступок заслуживает только одобрения. И все-таки от воспитательницы не ожидал признания!

— Но... мне кажется, — продолжала Лида, — ты залез на крышу еще и потому, что захотел покрасоваться, быть выше всех, что ли, показать себя...

Юрка дернулся.

— Я не права? — спросила Лида. — Ты скажешь, пожалел малышей... Тогда почему тебя не затащишь, когда мы помогаем им собираться в баню?

Косовский опустил голову.

— Иди, Юра, подумай.

После уроков дежурный воспитатель повел Косовского к директору.

Через полчаса туда же вызвали и Лиду.

В кабинете директора сидели Мария Степановна и завуч. В углу плакал Юрка.

Лида остановилась у двери. Что здесь происходит?

— Проходите, Лидия Афиногеновна, — пригласил директор.

Лида уже знала его манеру — разговаривать ласково-ласково, как наркозом усыплять. А потом вдруг — не допускающее возражений директорское решение.

— Юра, — ласково обратился директор к Косовскому. — Выйди.

Мальчик, пряча ото всех лицо, вышел.

— Косовский заявил, что вы похвалили его за вояж по крыше. Мы сказали, что он лжет.

— Зачем вы так?! — воскликнула Лида. — Почему не спросили у меня?! Он не солгал... Верните его!

Директор искренне удивился.

— Богдан Максимович, — обратился он к завучу. — Вы ставили товарища Петрову в известность, что она несет у-го-лов-ную ответственность за жизнь вверенных ей детей?

— Нет, — глухо ответил завуч. — Это моя ошибка.

— Нет, что вы! — вмешалась Мария Степановна. — В первую очередь я виновата! Лидия Афиногеновна старательный педагог. Мне нужно было чаще делиться с ней опытом... Поймите, товарищи, она же так молода!..

Лида вспыхнула. Разыграли! Как по нотам прорепетировали. Завуч — на себя вину, эта — тоже.

— Я сознательно не наказала Косовского! — взволнованно сказала Лида. — И могу доказать... Пройти по крыше — нужна храбрость? Да. В таком случае я могла бы ему и сказать: «Дорогой мальчик! Храбрость — вещь хорошая, но она должна быть непременно ради чего-то!» Но Косовский как раз полез «ради чего-то». Он достал малышам мячи, заброшенные старшеклассниками... Не могла же я наказывать только за мой страх из-за него!

— Яс-но! — раздельно сказал директор. — Одно уязвимое место в вашем горячем, но запоздалом докладе. Вы забыли о матери Косовского, у которой Юра — единственный сын.

Лида не нашлась, что ответить, и опустила голову.

— Но, — металлическим голосом сказал директор, — учитывая высказывания Богдана Максимовича и Марии Степановны, оставляем этот разговор без последствий. Все свободны!

И он взялся за трубку телефона.

Мария Степановна вошла в класс со звонком. По режиму — урок писем. У Лиды же уроков не было, и смена давно подошла к концу.

С минуту она постояла возле плотно запертой двери своего класса. Оттуда доносился суховато-твердый голос Марии Степановны:

— На второй странице письма напишем о своих успехах...

Лида поспешно отошла от двери. «Может, я не права, — тоскливо подумала она. — Может, она просто не умеет другими словами? Зачем она говорит: «На второй странице письма...»?! Ведь это же письмо! Личное!»

Она прошла длинный коридор, вестибюль, вышла во двор... Она хотела подавить в себе чувство обиды на Марию Степановну, чувство недовольства собой и ею... Ведь работать-то вместе!

Но, задетая разговором в кабинете директора, струна все не успокаивалась.

Молодость... Нечестный упрек! Лида жаждала для себя особой ответственности. А ей в лицо заявили: «Молода еще...» Она не хотела скидок на молодость. В своем воображении она видела главного инженера какого-нибудь металлургического гиганта, идущего всего лишь на первое свидание... Министра, чемпиона Олимпийских игр... Молодость. Она не мешала ее отцу, двадцатилетнему лейтенанту, взять на себя командование батареей...

И все-таки, несмотря на обиду, в глубине души она понимала и директора, и Марию Степановну... Велика ты, ответственность за чужих детей! Теперь и на Лидиных плечах лежит она.

VI

Однажды, еще на первом курсе, Лиду премировали поездкой в Ленинград. Она оказалась незабываемой. Но именно там случилось одно малозначительное происшествие, о котором, однако, Лида вспоминать не любила.

Она заблудилась. Причем не в городе, который с самой первой минуты стал для нее понятным и родным. Да и разве можно заблудиться в Ленинграде, когда любой уголок его с детства знаком по книгам, кинофильмам? Лида заблудилась в бывшем царском дворце. Отстала от экскурсии, попала в какую-то расписную полутемную комнату. Заторопившись, толкнулась в дверь. Но оказалось, что она вела в другую, похожую на первую комнату, в которой была точно такая же, до потолка, дверь. Лида открыла и ее. Но каково же было ее удивление, когда картина повторилась! В пятой комнате удивление сменилось уже легкой тревогой, а в седьмой — досадой и растерянностью. Не было слышно ни одного звука, прохлада и сумрак большого здания, в котором никто не жил, окружали ее. Перед следующей дверью Лида стояла уже с чувством безнадежности и неверия. Опустившись на диванчик, обтянутый старинной, потускневшей от времени парчой, она долго не решалась двинуться с места.

Позже Лида узнала, что такое анфилада, прочитала об особенностях русской, итальянской и прочих архитектур, но все равно не любила вспоминать о своем тогдашнем чувстве растерянности и тревоги.

Нечто похожее творилось с Лидой и теперь. Дни были похожи друг на друга, и все-таки ежедневно она испытывала чувство, как будто стоит перед запертой, похожей на вчерашнюю, дверью, которую надо открыть и за которой неизвестно что может оказаться.

Общее смутное лицо класса постепенно распадалось на отдельные лица с веснушками, с курносыми носами, с упрямыми подбородками. И теперь каждое из них таило в себе загадку.

Теперь, едва попав во двор школы, Лида сразу могла определить в толпе «своих». Или же понять, где они могут быть.

Вот и сейчас. Ребят не было ни в классе, ни в спальном корпусе. Может, гоняют на площадке мяч?

Выловив из толпы коротышку Надю, Лида спросила:

— Где наши, Надя? На площадке?

— Ой, Лидь Фингенна! — обрадовалась Надя. — Я вас не заметила... А наши там, за сараем, змею долбят!

— Пойдем со мной.

Девочка засеменила рядом.

«Что было бы, если бы среди детей не было таких, как Надя? — подумала Лида. — Доверчивая, послушная, добрая... И что было бы, если бы преобладали Косовские? Учитель, наверное, с ума бы сошел на третий день...»

За сараем действительно собралась толпа ребят.

Лида протиснулась в круг.

Со слезами на глазах тихий Витя Капустин, про которого вся школа знала, что он мухи не обидит, тыкал палкой в темный неподвижный узел. А все кругом яростно кричали:

— Так ее! Бей, заразу!

Лида схватила Витю за плечо.

— С нее уже хватит! Дай палку!..

Витя поднял влажные глаза, в которых ясно читался страх и отвращение, и с облегчением отдал палку. Все зашумели:

— ...А мы гадюку в подвале нашли...

— Подыхать приползла.

— А может, она полезная?..

— Зачем же тогда Витя колотил ее? — спросила Лида.

— Пусть Капуста убивать научится, — веско ответил Юрка Косовский.

— Убивать научится?! — растерянно повторила Лида. — Что ты говоришь, Юра?!

— А что? — с вызовом переспросил Юрка.

В это время Лиду дернул за платье Витя Капустин и измученным голосом спросил:

— Лидь Фингенна, а вдруг уж, а? Или ужиха, а?

— Пойдемте со мной, — приказала Лида твердым голосом. — Позовите девочек. А змею — на помойку! Быстренько!

— Девчо-о-нки! — заорал кто-то. — Сюда-а! Лидь Фингенна зовет!

Собрав ребят, Лида повела их от сарая. Чьи-то руки отобрали у нее сумку. «Наташа», — благодарно подумала Лида.

Косовский шел где-то сбоку и вызывающе сплевывал на землю.

— Что вы знаете о змеях? — спросила Лида.

— У-у! — загудели девчонки. — Противные!

— Это уж точно, — чуть насмешливо согласилась Лида. — А что еще?

— Ну, ядовитые...

— А еще?

— Не знаем...

— Тогда послушайте.

И Лида стала подробно рассказывать, как же отличить безвредного ужа от гадюки... Какие змеи живут в тропиках... Про капюшон кобры... Про взгляд гремучей змеи. Про смелых охотников за змеиным ядом и про отважную мангусту, маленького зверька, который ненавидит пресмыкающихся и сражается с ними.

«Вот и пригодился Брэм, — подумала Лида, радуясь, что находит в своей памяти все новые и новые факты. — Кто это сказал: «У литератора не может быть лишних знаний»?

Но, взглянув на ребят, она вдруг каким-то чутьем поняла, что они воспринимают все эти истории как развлекательные, ни к чему не обязывающие. Лида задумалась: ей не хотелось, чтобы это впечатление у них закрепилось. И тогда она заговорила о схватках, о мужестве человека, о том, что убить в бою и убить из-за угла — не одно и то же...

— Лидь Фингенна, то был уж? — не выдержав, вдруг перебил ее Витя.

— Молчи, Капуста, не мешай! — зашикали на него со всех сторон.

Лида ответила не сразу.

«То» был уж. Старый, бессильный, неизвестно как заползший в подвал. Но Лида знала, что стоит ей сказать «да», как эта чуть присмиревшая было стихия тотчас начнет жалеть, охать, искать виновного и вновь вершить свой скоротечный суд. А Капустин... Он же замучает себя раскаянием!

— Нет, — сказала Лида. — Гадюка. Но... она была очень похожа на ужа. Понимаешь, Витя?

— Лидь Фингенна, вы про Маугли начали... Давайте, а? — нетерпеливо перебил кто-то, помогая ей уйти от нелегкой темы.

Лида отыскала глазами Косовского. Он, как и все, ждал про Маугли.

Понял ли он, что и на его вопрос отвечала она? Что она по-настоящему испугалась, услышав: «Пусть Капуста убивать научится!» Понял ли? Но в том-то и горе педагога, что ответ ему может дать только время...

Вздохнув, Лида стала рассказывать про Маугли.

VII

К очередному выходному скопилось много дел, отложенных на неделе. Постирать, дошить платье, проверить письменные работы. Наконец, просто выспаться.

Тетради выносить за пределы школы не разрешалось. Но Лиде разрешили, благо, что домик тети Зины находился почти что на территории школы. Очень уж хотелось Лиде остаться наедине с первыми для нее тетрадками.

Лида сладко потянулась. Потом быстро встала, умылась во дворе под кривой сливой, заглянула к тете Зине — та еще не пришла с ночного дежурства — и сразу же села за тетради.

«Бог с ней, стиркой! Не убежит! — решила она. — Посмотрю лучше, что они, мои хорошие, насочиняли...»

Она пододвинула поближе дорожное круглое зеркало — чтобы видеть себя, склоненную над ученическими тетрадями. Раскрыла первую. Ого, клякса! Посмотрела на обложку — так и есть, Косовского! Эти кляксы у него не выводятся. Ох, Юрка, Юрка!

Лида задумалась. Потом улыбнулась своему отражению в зеркале, вспомнив, как прошел вчерашний урок по литературе.

Началось с того, что к уроку она готовилась пять дней. Перерыла всю методическую литературу, приготовила карточки со словами, тысячу раз повторила правила для заучивания. И в последний момент карточки оставила дома, правило испарилось из головы!

Но в класс влетела отчаянно смело. Еще с порога приказала:

— Откройте тетради и пишите...

А что писать?

Выдумывала тут же, лишь бы с деепричастными оборотами...

Но вскоре примеры иссякли. А до конца сорокаминутного и без того усеченного урока оставалось... тридцать пять минут.

Заглянула в план. Под рубрикой «Если останется время» значился рассказ по картине. Спасительная репродукция была с собой. Лида кнопками прикрепила ее на доске.

Ребята уставились на картину.

— Рассмотрите хорошенько, будем писать все вместе сочинение. Ну, что изображено на этой картине? Как озаглавим сочинение? — спросила Лида.

Почти единодушно выбрали название «Передышка между боями».

И вот теперь лежали перед Лидой тетради со вчерашними сочинениями.

У Косовского рассказ получился коротким, как сигнал «отбой».

«Солдаты в передышке между боями отдыхали».

«Жулик, — покачала головой Лида. — «Солдаты» только и прибавил к общему заголовку».

Но ставить первую двойку очень не хотелось.

И она поставила ему три с огромным минусом и приписала: «Слабо раскрыта тема».

Потом хотела зачеркнуть, потому что приписка получилась ужасно глупая, но передумала, чтобы Косовский не догадался о ее колебаниях.

Следующая тетрадь удивила ее не меньше.

«Солдаты сидят и думают каждый о своем, личном. У кого недопахано, у кого недожато, у кого доменные печи остались без присмотра...»

Лида не выдержала и улыбнулась. Это сочинение могло принадлежать только Наде. Так и есть! «Ох ты, моя заботливая!» — с удовольствием подумала Лида и поставила ей крупную, ладную пятерку.

В дверь постучали.

— Войдите! — пригласила Лида, с неохотой отвлекаясь от работы.

Тетя Зина вкатилась, неся перед собой разбухшую авоську, и комнатушка сразу стала тесной.

— Ох, и дверь у нас! В бедрах жмет! — весело пожаловалась она. — Кажин год расширить хочу, материалу нет!

— Садитесь...

— Нет уж! Я за тобой пришла. Пойдем, милая, ко мне. День рождения у меня напомнился. Кажин год забывала. Вдвоем с тобой веселее стало — вот память и стронулась.

Лида покосилась на тетради.

— Ничего с ними не сделается, с тетрадями-те, потом прочитаешь, — и тетя Зина ушла, не дожидаясь ответа.

«Что ж подарить?» — задумалась Лида.

Порылась в чемодане. Достала пуховый платок.

— На что он мне? — решила она. — На юге-то ни к чему...

Переоделась в светлое платье и пошла к тете Зине.

Там уже лепетала на столе остывающая яичница. Над сковородой возвышалась длинногорлая «Столичная».

По студенческой привычке Лида не могла чувствовать себя «как в гостях» и принялась резать хлеб, вскрывать банку с маринованными огурцами.

— Уж как погляжу на тебя, быстрая ты, аккуратная, — похвалила ее именинница. — Жених-то есть?

— Был, — покривила душой Лида, чтобы не огорчать добрую женщину.

— Еще найдется! — успокоила тетя Зина. — У такой, да чтоб не было!

— У хромуши? — с болью в сердце пошутила Лида.

— Что ты?! — замахала руками тетя Зина.

— После войны одноногие и то некоторые выходили! Так это ж после войны!..

Сели за стол. Налили по рюмке.

Лида вспомнила о платке. Развернула его и накинула на плечи имениннице.

— Мне?

— Вам, — подтвердила Лида. — Носите на здоровье! Как там Зыкина поет... «Оренбургский пуховый...»

Они чокнулись и выпили.

Горячая волна разлилась по всему телу. «С голоду, что ли?» — Лида, не стесняясь, набросилась на яичницу.

— Ешь, милая, ешь!

Хозяйка с нежностью смотрела на Лиду. И раньше бывали у нее постояльцы. «Дикари» все больше. Одним словом, отдыхающие. А эта своя — скромная, приветливая, в школе работает...

— Жениха-те и здесь сыщем... Наезжают, — сказала она, успокаивая скорее себя, чем Лиду.

Лида рассмеялась. Ей было хорошо, тепло, и все равно, о чем говорить, что слушать… 

— Ох, и расскажу тебе, Лидуша! Гадали у нас про женихов... Я ведь раньше-те на Севере жила... — Раскрасневшаяся тетя Зина тихонько засмеялась, вспоминая что-то свое, давнишнее. — Бросали, значит, валенок... Скачешь за ним на одной ноге, нога мерзнет! Под рождество гадание-то! Ан следишь внимательно, куда носком ляжет... Там и жених живет.

— Интересно... — Лида подперла щеки руками.

— Ты ешь! Или лучше давай еще выпьем.

Лида взяла рюмку.

— А еще такое было гадание... Не любила я его, правда. На штафетник. Руки раскинешь, вслепую идешь... Сколь захватишь планок, считай: «Куль, котомка, закром». Куль — средне с мужем жить, котомка — нище, а уж закром — бо-о-гато!

— Ишь ты! — усмехнулась Лида. — А за что не любили вы это гадание на штакетник?

— Одна девка у нас в деревне глаз выткнула штафетником. Куды-ы! Не перестала. Кажин год выходила гадать...

Лида поежилась.

— А еще тако было: петухом гадали. Только одинакового нельзя было два раза брать, троганый не выкажет судьбу...

— Вы... по-настоящему верите? — спросила Лида.

— Верила. Потом жениха на фронте убило... Я ведь до тебя, милая, совсем одиноко привыкла жить. Накипячу воды, в термос налью... Ночь простоит — вылью... И снова... Не для кого, а кипячу.

Лида обняла ее за плечи.

Тетя Зина затихла было, но вдруг встрепенулась:

— Ох, и тоски я нагнала! Болтаю всякое...

Лида грустно улыбнулась. От выпитого кружилась голова. Хотелось в чем-то открыться, что-то рассказать...

— Знаете, сомневаюсь я... — начала она.

— Что так? — Лицо тети Зины сделалось внимательным, серьезным.

— На ту ли доску я ступила? Так хочется что-то хорошее, значительное сделать! Ребятишек к себе привязать. Навечно! А как?..

Тетя Зина понимающе закивала головой: и то верно, такая нынче детвора верченая.

— И жизни без этого не представляю, — продолжала Лида.

— Понимаю. Сердце ты на них, оборванцах, испортишь...

Лида задумалась. Ей бы хотелось для детей стать необходимым человеком. Компасом, словарем, советчиком, нянькою, спасительной соломинкой, надежной пристанью... Кем угодно! Но как это сделать?

Мысли мешались, горячили лоб, а сказать их вслух — слова не те, беднее и холоднее мыслей...

— ...Директор-те сорвал на них сердце... Сгорело у него в интернате двое. Печник виноватый был, а директора на Север уволили. Десять лет безвыездно! — сквозь пелену слышала Лида.

«Директор?.. Ах, наш директор... Сухарь», — думала Лида.

— ...Богдан все больше за поварами следит, а директор за вашим братом, учительством... Ха-а-роший человек Богдан! Придет в дежурку, завсегда поговорит.

«Богдан... Завуч... Он и правда хороший. Такой черненький, гладкий... и голос нешершавый. Что я для него? Новичок, хромуша, без педа-го-ги... без педаго-гического опыта...»

Мысли о завуче не были неприятны Лиде. Он должен стать ее поддержкой! Так нельзя — чтобы никто не был ей поддержкой.

— Пойдем на волю, милая...

Вышли в сад. Тетя Зина принялась показывать свои владения: вот здесь, под тремя вишенками, она сеет первую редиску, вот здесь — пятачок лука, морковь...

— А картошка? — спросила Лида, поискав глазами некоронованную владычицу сибирских огородов.

— Что ты?! — удивилась тетя Зина. — Спекается, сердяга! Садила раз — уродилась сморщенная, чупотная. Больше и не стала. Землю переводить, что ли?

— Покупаете? — понимающе сказала Лида.

— С рынка. Дороже яблок...

Она обняла Лиду за плечи, и Лида почувствовала, что этот вроде бы пустяковый разговор про огород, про картошку окончательно сблизил их.

«Ох вы, старые что малые! Так доверчиво слушаете, так в общем-то немного вам надо — внимания да участия душевного...»

— Тетя Зина, — забормотала Лида, — вы хорошая... Я от вас не уйду... Всю жизнь буду у вас на квартире...

VIII

Лиду разбудила воркотня под окном.

— С места тебя не сдвинешь, чурбан нехрещеный! Да еще плати за тебя...

Лида подошла к растворенному настежь окну и выглянула.

— Доброе утро, тетя Зина! С кем это вы?

— А ты иди сюда — увидишь.

Накинув халат, Лида вышла из комнаты.

Холодный осенний воздух заставил вздрогнуть все тело.

Лида заглянула в пристроечку. Там не было никого, кроме хозяйки. Красный газовый баллон торчал возле плиты. Тетя Зина пекла блины. Увидев Лиду, она пожаловалась:

— Вот юбилейный рубль завалился за этот мотоцикл...

— Отодвинем? — предложила Лида.

Подергали. Пошатали. «Мотоцикл» стоял неколебимо на своем месте.

— Ладно, поди, сменяльщики скоро придут... Мужики, они сорвут. А ты садись, я блинов тебе напекла. Голова болит?

— Болит, — созналась Лида.

— Вылечу.

И тетя Зина достала откуда-то из-за стола темно-зеленую бутыль.

— Чистый виноград. Небродное вино... Пей! — сказала она.

— А на работу?.. — забеспокоилась Лида.

— Для против запаха и даю, все отшибет и голове полегчает...

Лида выпила полстакана «небродного» вина. И правда, запах у него был легкий, приятный, как у незнакомых духов.

— Ешь, — тетя Зина подсунула тарелку с блинами.

«Из-за меня встала», — подумала Лида.

— Ну, теперь ступай, оденься почище.

Видимо, нравилось тете Зине заботиться и командовать.

Путь на работу Лида всегда выбирала не самый короткий, но зато возле моря.

В это утро море было тревожным, хотя на его поверхности перекатывались небольшие, почти без пены, барашки.

Вдруг откуда-то вырвался плотный, сильный шквал — и вот уже в неуступчивый берег бьют энергичные, высокие валы.

«Ветер!» — радостно подумала Лида.

Но тут же вспомнила, что в палате у девочек разбита форточка. «Попростывают!» — забеспокоилась она. И тотчас же ветер стал безрадостным и холодным, раз он был опасен для детей. Лида поспешила в школу.

В палате у девочек было прибрано и тихо. Одна Наташа Артюхина сидела возле своей кровати и что-то шила.

— Здравствуй, Наташа, — поздоровалась Лида. — А где остальные?

— Здравствуйте, Лидия Афиногеновна, — девочка поднялась ей навстречу.

— Сиди, сиди! Мы же не в классе, и у тебя работа... Где же все-таки наши?

— На кукольный ушли...

— А ты?

— Я... Марь Степанна не позволила, — тихо сказала Наташа, опуская голову с безукоризненным пробором.

— Почему?

— Воротничок пришила косо.

Лида заметила оборванные нитки на форменном платье Наташи, — она, видимо, перепарывала уже не один раз, — и покачала головой.

— Ты бы объяснила... — неуверенно заметила Лида.

— Нельзя. Она же мной руководит.

Лида не могла удержаться от удивленной улыбки. «Руководит» — и девочка честно, не прибегая к бунту, исполняет свою обязанность: ею руководят, и она подчиняется. Нравится это или нет, но распоряжение Марии Степановны Лида отменить не могла. Не имела права.

— Давай вместе, — Лида присела рядом. — И на спектакль еще успеем.

Вдвоем они быстро справились с воротничком и поспешили в актовый зал.

Своих нашли скоро — у каждого класса было постоянное место — и пристроились сбоку.

Мария Степановна, заметив появление Лиды, кивнула ей, поднялась и на цыпочках вышла. Так состоялась передача смен.

Лида оглядела своих. Она знала, что ребята на месте, но ей хотелось еще раз, пока они сидели смирно, охватить взглядом всех сразу.

Над ширмой на сцене потешно мотались самодельные куклы. Спектакль очень нравился ребятам и волновал их; они вытягивали шею, переговаривались, хлопали в ладоши. Лида заметила, что и Наташа, едва войдя в зал, подчинилась общему настроению.

А Лида — нет. Она была вынуждена признаться, что еще не может вот так, сразу, включаться в бесхитростный, но очень сложный мир детей. Приходилось все время как бы напоминать себе: вот я, а вот мои ученики. Когда же это станет получаться без усилий, естественно? Может быть, придет с опытом, с мастерством? Лида мечтала о мастерстве.

По ряду справа налево проплыла записка, кажется, ее отправила Лена Сюй Фа Чан. Дошла до Лиды.

«Артюхиной» — прочитала Лида и передала, не развернув, дальше. И не слыша, не глядя, сразу почувствовала — ребятам это понравилось.

Наташа, прочитав записку, помрачнела, и потеряла интерес к спектаклю.

— Что с тобой? — шепнула ей Лида.

— Ничего...

Когда опустился занавес, Наташа куда-то исчезла. Лида хотела было пойти за ней, поговорить, узнать, что же все-таки встревожило ее, но другая забота отвлекла внимание. Мальчишки стали выскакивать на улицу без пальто, без шапки, а там ветер...

Косовский долго не слушался. Раскинув полы демисезонного пальто, наваливался худенькой грудью на ветер и орал:

— Лечу-у!..

Этого «пилота» Лида втащила в корпус за руку. Остальные подчинились более охотно.

Пока Лида «изолировала» мальчишек от простудного ветра, наверху вовсю играли в чехарду.

— А ну, умываться! — рассердилась Лида, чувствуя, что ей сегодня придется повоевать.

Кое-как утихомирив мальчишек, Лида поспешила к девчонкам.

Там царило уныние. Скучно. За окном ветер. Ноги застыли. Кое-кто кашлял.

— Девочки, милые, ну что же вы? — затормошила их Лида. — Давайте умоемся, ляжете в постель, согреетесь быстро!

— Неохота...

— Ах, ты, моя старушка! Хочешь, на руках отнесу? — нараспев сказала Лида, делая вид, что намеревается поднять медлительную и толстенькую Надю.

Девчонки рассмеялись.

— Старушка, старушка! — подхватили они.

Надя сконфуженно махнула рукой и побежала в умывальную. За ней потянулись остальные.

С девочками хлопот больше — это уже успела понять Лида. Они тише, спокойнее мальчишек. Но научить их каждый вечер умываться, а утром заплетать косички и надевать нелюбимое, но чистое платье — об этих трудностях знают лучше всего матери, у которых растут дочки...

Лида вернулась к мальчишкам.

Ну, конечно! Лужи. Семен постирал непарные носки, а Капустин засунул свои грязные за батарею.

— Мальчики! Вы забыли в умывальнике что-то интересное...

— Что?

— А вот идите...

Любопытство сорвало ребят с постелей, и они предстали перед Лидой.

— Вот и вот, — показала она.

— Э-э! — разочарованно протянул Семен.

— Не «э-э», а халтура! — отрезала Лида. — Теперь это называется именно так.

Семен нехотя улыбнулся и пошел искать запропавший носок. Капустин извлек свои из-за батареи.

— Спать, спать, — на ходу Лида привычно принялась поправлять съехавшие одеяла, косо брошенные рубашки, галстуки.

— Юра, может, ты еще под матрац залезешь? — мимоходом заметила она Косовскому, накрытому подушкой.

— Косовский дых проверяет! — деловито сообщил копошащийся в шкафу Семен.

— А ты, Семка, молчи! — сдавленно прошипел из-под подушки Юрка.

— Никаких «дыхов»! — запретила Лида.

— Лидь Фингенна, расскажите что-нибудь! — вдруг вынырнул из-под кровати встрепанный Миша Николаев.

Не удержавшись, Лида рассмеялась при виде его раскрасневшейся физиономии.

— Ты под кроватью сочинял это ценное предложение? — спросила Лида.

Не-е! Юркина ферзиха завалилась, я искал.

Опять этот Косовский других эксплуатирует!

Ложись! Утром сам найдет, и пускай только попробует опоздать на физзарядку, — строго распорядилась Лида.

И она направилась навестить девочек. Там, кажется, все в порядке...

Лидь Фингенна! А Наташа плачет!..

«Вот тебе и «в порядке»!» — только и успела подумать Лида и торопливо протиснулась между кроватями.

— Наташенька, что с тобой? Ну, девочка моя...

Наташа заплакала еще горше, безутешнее.

— Сюй Фа Чан с ней дружить расхотела, — жалостливым голосом пояснила Надя, и ее круглое добродушное лицо сморщилось.

Остальные девочки сидели на кроватях и смотрели в угол, где плакала Наташа.

Лида обняла ее, вытерла слезы, уложила на подушку.

Потом подошла к кровати Лены.

— Это правда? — тихо спросила она.

— Да!

Глазенки Лены блестели в темноте, а на лице застыла всегдашняя загадочная улыбка.

— Есть причина?

— Просто так...

Лида опустила руки. Как это «просто так»? Разве бывает? Человек не имеет права «просто так» взять и обидеть другого человека. Но как это доказать маленькой девочке, чьи глаза непримиримо, жестоко блестят, а на лице — чувствуется даже в темноте — странная улыбка?..

— Лена... — Лида присела на кровать. — Что ты написала в записке?

— Какой? — почти искренне удивилась Лена.

— На кукольном...

— Так...

— Что «так»? — не отставала Лида. — Я ведь знаю, не обманывай!

— Она... подлиза. Не захотела со всеми сидеть, — упрямым голосом ответила Лена.

— Это неправда! Наташа опоздала из-за воротничка. И ты это отлично знаешь! — горячо сказала Лида.

— Все равно не хочу!.. — Сюй Фа Чан уткнулась в подушку.

Не хочет! Не права — и все же не хочет! Этого Лида не могла понять.

Она встала и перешла к Наташе:

— Не плачь! Не хочет Лена дружить — и не надо ее упрашивать, не нужно слезы лить... Ты хороший человек, вот и жди терпеливо новой подруги. Знаешь, иногда приходится ждать годами... Зато — настоящей подруги, на всю жизнь!

Наташа перестала всхлипывать. Лида уложила девочку поудобнее, поправила подушку, одеяло. «Ну, вот и температура тут как тут!» — встревожилась она. — Пойду за градусником».

У мальчишек было тихо. Но Лида хорошо знала, что они не спят — не слыхать характерного ровного сопения, как будто закипают чайнички.

— Лидь Фингенна, — шепотом позвал Миша Николаев. — У меня живот болит.

Лида склонилась над ним.

— Весь день болит?

— Не-е. Он так, немножко, — лукаво ответил мальчик. — Уже проходит...

Лида ласково погладила его по плечам, по голове. Вздохнула. Миша не помнит матери. Отец болен. Почти каждый вечер Миша придумывает себе какую-нибудь болезнь, чтобы Лида вот так побыла возле него, задержалась, погладила по голове... Такие минуты принадлежали только ему, а не всему классу, и Лида не нарушала этого молчаливого уговора.

— Лидь Фингенна, а у меня голова болит, — раздалось с соседней кровати.

— Спокойной ночи, Миша, — шепнула мальчику Лида и почувствовала, как он с сожалением выпустил ее руку, послушно повернулся, по всем правилам, на правый бок.

Как и следовало ожидать, у Вити Капустина была нормальная температура. Лида потрепала его за отросшие вихры. «Стричь надо», — подумала она и торопливо пошла вдоль кроватей.

— Спокойной ночи, матросы, — как можно ласковей пожелала она.

— Спокойной ночи! Счастливо дойти домой... — зашептали с кроватей.

Эти минуты перед сном были, пожалуй, самыми тяжкими для Лиды: в это время ребята особенно остро тосковали по дому, по родным...

А дисциплина в лице дежурного воспитателя (на этот раз им оказался толстяк географ, которого Лида старательно избегала) уже наступала на пятки:

— Десять минут после отбоя! Я занесу вас в журнал...

— Заносите... Только... пока я здесь, не мешайте мне и в мой класс не входите!

— Скажите пожалуйста! Удаляюсь, но приду через пятнадцать минут, свет должен быть погашен даже в вестибюле.

Пятнадцать минут... Надо уходить. А Лида еще не ко всем подошла. Почему-то ей всегда казалось, что кто-то невеселый остался в темноте. Ни звука — а сам лежит, глотает слезы, один переживает что-то. Ох, эти гордые мальчишки!

Лида взяла в шкафу градусник и отправилась к Наташе. Не повидав ее, она не могла спокойно уйти домой.

Девочка лежала, обняв подушку. Ее черные аккуратные косы касались пола. Лида осторожно подняла их, пристроила на подушке.

— Градусник, Наташа...

Девочка сунула градусник под мышку.

Лида коротко вздохнула. К любой беде или радости ребят непременно тянется ниточка причинности от взрослых. Вот и сегодня Мария Степановна хотела, видимо, сделать добро, научить девочку аккуратности, а получилось все по-другому. Да и как предугадать было? Хотя... педагог обязан это уметь.

— Лидия Афиногеновна...

Лида наклонилась к Наташе.

Горячие руки девочки вдруг обхватили ее за шею, и Наташа просительно и торопливо зашептала:

— Купите мне, пожалуйста, спички!

Лида так и села.

— Зачем?

— Да нет! — торопясь что-то объяснить, шептала Наташа. — Понимаете, мама никогда не покупала только для меня. У нас не делали подарков... Она шла в магазин, я просила что-нибудь купить. Она обещала, и всегда приносила мясо и лапшу... Но это для всех, понимаете? Тогда я сказала, чтобы она купила хоть спички... Только чтобы мне! Она иногда покупала...

У Лиды защемило в горле. Она тут же вспомнила, что за все время не подарила Наташе ни одной вещички, ни одной мелочи. Наташа обута, одета. На государственном обеспечении. Ровная, благополучная девчушка. Самая спокойная в классе. И вот на тебе! Оказывается, и она порой чувствует себя одинокой. Обиженная Леной Сюй Фа Чан, она вдруг вспомнила о спичках и поверила Лиде, как своей далекой матери, рассказав тайное.

Лида сжала Наташины плечики, обтянутые фланелевой рубашкой.

— Будут тебе завтра спички, — пообещала она. — А сейчас дай мне, пожалуйста, термометр, я посмотрю...

Наташа протянула Лиде узкую нагретую трубку.

Тридцать семь и две. Нехорошая температура. Завтра нужно проводить Наташу к врачу. Это сделать в первую очередь, с утра...

Смена окончена. Еще одна. Пора уходить. Лида с удовольствием бы осталась возле ребят, слушала бы их сонное дыхание, а потом бы уснула и сама. Но оставаться в школе на ночлег не разрешалось.

Лида вышла из спального корпуса и очутилась во власти ветра и ночи. Запахнувшись поплотнее, побрела по двору.

Проходя мимо фонтана, Лида заметила, что его струи относились ветром далеко в стороны. Вода превращалась в грязь и лужу и была бесполезной, потому что не украшала и не радовала. Лида выключила фонтан.

Из корпуса, где жили малыши, вышел какой-то человек в коротком расстегнутом плаще и тоже направился к фонтану.

«Завуч», — узнала Лида.

— Это я фонтан выключила, — сообщила Лида, когда он к ней приблизился.

— Ну, ну... — рассеянно откликнулся Богдан Максимович. — Понимаете, Лидия Аф-финогеновна, захожу в третий «Б»... Тишина. Воспитатели ушли. А две кровати пустые! Я туда-сюда. Ну, думаю, быть конфузу для нашей передовой школы! Хотел тревогу давать. Потом заглянул под кровать, а там два пацана. Мерзнут без одеял, а лежат, стервецы. Волю испытывают! Я их загнал в кровати, не хватало, чтобы они наше усиленное лечение насмарку!..

— Так ведь «воля»! — засмеялась Лида.

Завуч не понял и невольно пробурчал:

— Дисциплина плохая...

Лида хотела было поделиться: «А у меня знаете...» Но почему-то желание рассказывать пропало. Лида почувствовала, как ветер пробирает ее до костей. «Устала, должно быть», — подумала она и торопливо простилась с завучем.

А тот стоял и как будто ожидал разговора.

IX

Все реже стали приходить письма от друзей. «Милая Лидка! — писали однокурсницы. — Ты не представляешь, как замотались. Тетради, тетради...»

Лида представляла. Она сама, как тяжело груженный корабль, едва удерживалась на поверхности. А чтобы хоть как-то сохранить скорость и облегчить движение, приходилось отбрасывать лишнее и многое считать балластом.

Сначала пришлось отказаться от кино. Затем толстые книги были вытеснены тонкими; еще позднее только газеты да учебники и лежали на ее столике. Все: и мысли, и время, и душевные силы — поглотила школа. Каждое утро теперь начиналось с мыслей о шестом «В».

С трудом открыв отяжелевшие веки, Лида в первую очередь подумала о Наташе. «Как она там, после вчерашнего?»

Эта забота подтолкнула ее, заторопила. Лида быстро собралась и вышла: хотела успеть заглянуть в магазины.

Она не представляла себе, какими должны быть «спички», маленький подарок для Наташи, но знала, что он должен быть таким, который утешит и обрадует девочку.

В магазинах было просторно. Отдыхающие поразъехались, не стало жаркой тесноты и шума, и никто теперь не мешал одинокому покупателю брать любую вещь.

Лида осмотрела все, что могло бы явиться утешением. Но не остановила ни на чем свой выбор. Решила зайти на рынок: может быть, там что-нибудь попадется?

Зимний рынок, потерявший свою обычную южную пестроту и шумливость, встретил Лиду множеством пустых лавок, где горстка продавцов нахохлилась над сушеными фруктами, поздними цветами, яблоками и кубанским салом.

Лида постояла возле цветов. Выбрала букетик нежного безвременника, растения чисто кавказского, знаменитого тем, что зацветает оно не весной, как все цветы, а поздней осенью. Безвременник, наверно, никогда еще не встречался Наташе, приехавшей из северного города Ухты...

— Тетенька, купите черепаху! — вдруг раздался бойкий привязчивый голос.

Лида обернулась и увидела мальчугана-грека, сидевшего на корточках возле черепашки.

— Зачем она мне? — попыталась отказаться Лида.

— Купите, — вкрадчиво повторил мальчуган. — Или я разобью ее на ваших глазах.

В подтверждение своих слов он занес камень над черепашкой.

— Что ты делаешь?! — гневно вскрикнула Лида.

Мальчуган стрельнул черными глазами и размахнулся. Сомнений не оставалось: он выполнит свою угрозу.

Лида подставила руку.

Камень скользнул по ее руке и глубоко процарапал кожу. Показалась кровь.

Мальчуган испуганно уставился на руку.

Лида взяла его за локоть и другой рукой вынула из кулачка камень.

— Я согласна дать тебе деньги. Сколько?

— Пятьдесят копеек, тетенька, — заинтересованно и в то же время недоверчиво откликнулся он.

— Хорошо. Но сначала ответь, кто научил тебя так торговать? — сказала Лида, доставая полтинник.

— Отец! — не без вызова сказал мальчик: он уловил нотки иронии и осуждения в словах «тетеньки».

Не дожидаясь развития событий, он вскочил на проворные ноги, схватил протянутую монету и побежал. Пока Лида могла его видеть, он бежал, не снижая скорости, и все оглядывался и оглядывался...

Она взяла спасенную черепашку и положила в сумку, та даже головы не высунула из панциря — так была запугана.

Безлюдным переулком Лида вышла на Морскую и, постепенно успокаиваясь, пошла в школу.

Встреча с мальчуганом заставила вспомнить о родителях своих питомцев.

Еще в университете, теоретически, Лида знала, что ей придется столкнуться и с ними. Причем их сила могла оказаться и доброй, и злой.

Она представляла себе, как будет ходить по домам. Все станет для нее важным: и условия, в которых живет ученик, и нрав его родителей, и детские игрушки, которые ему были особенно по душе...

Очутившись в школе, где никогда не существовало родительского комитета, родительских собраний, Лида первое время забыла о существовании этой силы. Но это только на время! Да, она не видела их в лицо, но она слышала о них, чувствовала, как, далекие и сильные, они могут одним письмом разрушить или укрепить здание, возводимое неделями, месяцами...

Взять того же Косовского. Только удалось подбить его на соревнование с лучшим учеником шестого «В», как Юрка радостно заявил, потрясая маминым письмом:

— А мне мама велит, чтоб я не очень... Ей не нужна моя общественная работа!

«Ей не нужна... А для Юры просто необходима. И главное — она совершенно не вредна его здоровью...»

Или на редкость молчаливый отец Миши Николаева... Николаев-старший казался Лиде глухой стеной, об которую разбивались и ее и Мишины надежды.

Каждый понедельник она брала Мишу с собой, и они шли к почтовому ящику, прибитому у магазина. Миша опускал и свое и ее письма.

— Ну, Лидь Фингенна, теперь-то уж будет, — с надеждой говорил он. — Дня через три, а может, через четыре...

Но проходило три, пять дней, неделя, а Николаев-старший все молчал, и снова в почтовый ящик ныряли два одинаковых письма. Наверно, не было у Мишиного отца мужества помнить о сыне перед лицом тяжелой собственной болезни. Миша не понимал этого и ждал.

Лида понимала, но тоже все-таки надеялась на ответ.

С мамой Лены Сюй Фа Чан, наоборот, было легко. Она слала веселые, добрые письма, чутьем угадывая, какие слова именно сейчас нужны ее дочке. С мамой было легко, а с Леной — трудно...

Лида вспомнила, как родители толстушки Нади прислали платье, которое ей было впору год назад, и снисходительно усмехнулась. Лида теперь больше знала об их детях. В этом было ее преимущество перед ними, невидимыми и сильными...

В сумке завозилась черепашка. Мысли вернулись к Наташе. И только теперь Лида вспомнила, что оставила букетик безвременника на рынке.

Возвращаться уже не было времени. «Отдам черепаху, — решила Лида. — Пусть живет в нашем шкафу!»

Свой класс Лида застала возле санчасти. Мальчишки, видимо, были внутри, а девочки, ожидая своей очереди, играли в классы.

Увидев Лиду, они, как по команде, перестали играть и заплясали вокруг.

— А у нас карантин будет! — радостно похвастала Надя.

— Какой такой? — удивилась Лида, не поверив.

Еще вчера все были живы-здоровы, и вот на́ тебе.

— Завуч сказал! — объяснил кто-то.       

— Ладно, разберемся... Наташа! А я принесла тебе «спички», — сказала Лида.

Наташа радостно вспыхнула и робко подошла ближе.

Лида вынула из сумки черепаху.

— Уй, ты! — восхитились девчонки. — Живая?

— Живая, — подтвердила Лида и обратилась к Наташе. — Нравится?

— А она... насовсем? — спросила Наташа недоверчиво.

— Конечно. А хозяйкой будешь ты. Поместим черепаху в шкафу...

Девчонки завистливо следили, что же будет делать Наташа с подаренной черепахой. Всем хотелось потрогать панцирь, подержать в руках.

К Наташе протиснулась Лена Сюй Фа Чан.

— Дай мне! — как ни в чем не бывало, улыбаясь, сказала она. — Будем вместе хозяйничать...

Наташа подняла растерянные глаза и встретилась со взглядом Лиды. Воспитательница молчала.

Наташе хотелось бы все забыть, как прежде подружиться с Леной, но... она чувствовала в этом первом шаге примирения что-то неискреннее. И воспитательница молчит...

Наташа осторожно потянула черепаху к себе и ответила:

— Ухаживать будем все по очереди. И ты тоже — по очереди...

«Молодец, — подумала Лида. — Сама нашла решение». Вслух она сказала:

— Ну, ступайте, нарвите травы для черепашьего гнезда...

Наташа, облегченно вздохнув, вместе с девчонками помчалась в парк.

Лида посмотрела им вслед: «А ведь опять эти «спички» принадлежат не только Наташе. Что ж, наверно, это и неплохо, раз не умеет девочка иначе...»

Она пошла в санчасть. В прихожей мальчишки торчали под дверями врача. Хлопали друг друга по голым спинам, увертывались, боролись.

— Прекратить сражение! — (решительно) скомандовала Лида.

От неожиданности ребята замерли. Потом, увидев Лиду, заулыбались и зашумели снова.

— Тихо! — прикрикнула Лида. — Ну-ка скажите, кто у нас заболел?

Мальчишки поутихли и начали как-то странно переглядываться.

— Не желаете говорить, — поставила «диагноз» Лида, надевая белый халат.

В кабинете женщина-врач выслушивала Мишу Николаева. За столом в докторском халате и колпаке сидел завуч.

— Здравствуйте, — поздоровалась Лида и зашептала завучу: — Богдан Максимович, карантин — это без шуток?

— Какие шутки! — недовольно отозвался завуч, понизив, однако, голос. — Полюбуйтесь!

Лида внимательно посмотрела на Мишу. По животу и спине его шла красная круговая полоса... Лида еще раз внимательно посмотрела на эту полосу. Потом — на сконфуженное лицо Миши.

Да, да, сомнений быть не может... Лида облегченно вздохнула.

— Пригласите их всех сразу, — попросила она врача.

Та вопросительно посмотрела на завуча.

— Пожалуйста! — пожал плечами Богдан Максимович.

Мальчишки вошли гурьбой, закрывая животы руками.

— Уберите руки! — попросила Лида.

Они опустили руки. Такая же полоса, точно такой же формы, цвета и, видимо, одинакового происхождения опоясывала все животы. Кроме живота Косовского.

— Юра, объясни! — потребовала Лида.

Он закрутил головой:

— А я при чем?

— При том! Я все знаю, — сказала Лида, напирая на «все знаю».

— Ну, пузом нитки рвали, — нехотя объяснил Косовский. — Обмотаешь, надуешься и рвешь... Ирфан восемь витков порвал...

— А ты? — поинтересовалась Лида.

— Судьей был...

— Вот видите, Богдан Максимович, на тихом часе они пузом нитки рвали, — как-то даже радостно объявила Лида.

— Остроумный народ, — несколько сконфуженно пробормотал завуч. — Пусть идут...

Ребята вывалили толпой. Завуч недовольно посмотрел на Лиду.

— Чему вы радуетесь? — тусклым голосом спросил он.

— Выдумщики они! — засмеялась Лида.

— Хороши выдумки! Мы трясемся над их здоровьем, а они что выделывают! — И сухо добавил: — Я уже доложил директору. Объясняйтесь теперь с ним.

«Уже?! — только и удивилась Лида. — Впрочем, это недоразумение... Он, видимо, не хотел меня подводить, просто за ребят испугался... А я — объяснюсь, ничего страшного... Директор тоже когда-то был мальчишкой».

X

Директора Лида застала за неожиданным занятием. Склонившись над кожаным диваном, где были разложены старые журналы, он вырезал картинки.

Услышав, что кто-то вошел, он выпрямился, снял с затекших пальцев ножницы и прошел к столу.

— Садитесь, — первым делом пригласил он.

Лида повиновалась.

— С чем пришли?

«Неужели завуч не доложил?» — подумала Лида и неуверенно, почти робко, пробормотала:

— Насчет карантина я...

Директор вдруг улыбнулся, лицо его изменилось до неузнаваемости, стало детским, даже беспомощным. Может быть, зная это действие своей улыбки, директор и старался казаться таким суровым?

— Вы сказали это так, как бы прозвучало «насчет керосина я...» Не обижайтесь, Лидия Афиногеновна, я безо всякого умысла, люблю, знаете, богатые интонации великого русского языка...

Лида и не думала обижаться: самой была смешна ее робость.

Директор вдруг снова стал серьезным.

— Ну, что там еще стряслось в вашем шестом «В»? — спросил он.

— Ничего особенного. Недоразумение.

И Лида рассказала все как есть. Он рассеянно кивал головой.

— Насчет выдумки они горазды, этого у них не отнять.      

Директор немного помолчал и вдруг неожиданно спросил:

— Как вы себя чувствуете?

— То есть? — не поняла Лида.

— Я имею в виду в школе.

— Отлично! — ответила Лида с воодушевлением. — Такие ребята!.. Мне все нравится.

— Это хорошо, — директор задумчиво посмотрел вдаль, мимо Лиды. — И вам не кажется, что ваши ребята от других чем-то отличаются?

— Нет!

Директор помолчал еще немного.

— Может, вы и правы, — медленно сказал он. — Может быть, именно поэтому вам, как никому, радостно работается…

— А вам? — вырвалось у Лиды.

Грустная улыбка скользнула по тонким губам директора, но он не ответил на ее вопрос.

— Мне жаль вас огорчать, — начал он почему-то суховатым тоном. — Я понимаю, как нелегко разбивать иллюзии, но... сегодня вы лишитесь одного из своих учеников, и, возможно, надолго...

— Кого?

— Николаева берем в изолятор. Он стал опасен для окружающих. Интоксикация.

— Как?! Он веселый… румяный, хорошо ест, — недоумевающе сказала Лида, начиная лихорадочно вспоминать, где она могла простудить мальчика.

— Не корите себя слишком, — словно уловив ход ее мыслей, тихо сказал директор. — Это бывает. Даже если бы мы держали его под стеклянным колпаком...

Лида сидела, опустив голову. Ей было стыдно своей наивной восторженности, своего нелепого стремления превратить работу в праздничную игру и для себя и для ребят. Она почувствовала себя усталой и старой.

— Скажите об этом Николаеву осторожно, понимаете? Это очень важно, — говорил директор. — Здесь понадобится весь ваш педагогический такт.

— Я понимаю, — Лида встала. — Это нужно сделать немедленно?

— Да. Я мог бы отдать распоряжение помимо вас, но... раз уж вы сами ко мне зашли...

Он проводил Лиду к выходу и сам открыл перед ней дверь.

Изолятора боялась вся санаторка. Длинное, мрачноватого вида здание стояло на отшибе. У него была своя кухня, своя отгороженная высокой стеной детская площадка, куда никто не мог войти без разрешения главврача, свои дорожки к морю...

Ребята знали о его существовании и относились к нему своеобразно. Не любили, старались подчеркнуть лишний раз, что это здание чужое и школе не принадлежит. Лида вспомнила, как мальчугана, пролежавшего там дней пять из-за подозрения на коклюш, до истерики задразнили: «Изоляторный, заразный!» Для всех это была лишь шутка, а ему она отравила не один день жизни... Так то был коклюш, а тут... Вполне возможно, что на всю зиму...

Мишу отыскать было нетрудно. Он сидел на своем излюбленном месте, за столовой, возле кочегарки, и следил, как по желобу сгружают уголь.

— Что, Лидь Фингенна, на полдник? — спросил он, заметив Лиду.

— Нет, Миша, еще рано. Ты не хочешь пойти со мной... к морю?

— Ладно. Досмотрю только, можно?

— Можно.

Они молча проводили взглядом последние блестящие куски угля, съезжавшие в черное зияющее отверстие бункера. Миша встал, отряхнул сзади штаны и, как бы оправдываясь, сказал:

— Мой отец часто брал меня в кочегарку, только это было давно...

Лида положила на его плечо руку.

— Я знаю, ты мне уже говорил. Я не против, чтобы ты здесь бывал, — сказала она.

На берегу Миша стал кидать камешки в воду, а Лида шла следом и придумывала, как начать разговор.

Невольно Миша сам помог ей.

— Лидь Фингенна, а писем еще не было? — спросил он, неожиданно обернувшись.

— Нет. То есть, я не смотрела, — виновато ответила Лида, зная, от кого он ждет письмо. — Скажи, а отец твой давно болеет?

— Давно. Все время.

— Миша, я хотела рассказать тебе одну историю. Вчера прочитала...

Он повернулся к ней.

— Сядем...

Они сели на скамейку, и Лида принялась рассказывать.

...Ночь. В клинике тихо. Медсестра идет по длинному коридору, стараясь, чтобы ее шагов не было слышно. В конце коридора, там, где находится палата для тяжелобольных, она снимает босоножки, на цыпочках подходит к полуотворенной двери и заглядывает. Больные (их в палате двое) спят.

Медсестра возвращается обратно, на диванчик под светящееся табло. Но сигналов нет. Все спокойно. Глубокая ночь, и до рассвета остается совсем немного.

Медсестра склонила голову на руки и задремала.

В палате для тяжелобольных мужчина, тот, что лежал справа, вдруг проснулся. Ему почудился едва слышный хрип и какой-то стон. Он прислушался. Через несколько мгновений стон повторился. Соседу было плохо.

Больной забеспокоился. Дотянулся слабой рукой до кнопки вызова... Но в палату никто не пришел. Медсестра спала.

Тогда он с трудом приподнялся и увидел, что его соседу совсем плохо. Больной был врач и хорошо знал эти страшные признаки.

Чувство долга, стремление тотчас же, немедленно, поспешить на помощь, которые всегда живы в настоящем враче, где бы он ни находился, сорвали его с кровати. Откуда-то взялись силы. Он совершенно забыл о том, что всякое резкое движение может оказаться для него самого губительным. Он видел перед собой человека, которому нужна его помощь.

С полчаса, а то и больше, он без остановки сводил и разводил руки соседа, делая ему искусственное дыхание. Постепенно лицо умирающего начинало приобретать прежнюю живую окраску.

Когда прибежал дежурный врач и медсестра, больной уже был спасен.

...Миша слушал внимательно, но, казалось, мало что понимал.

— Этот человек, врач из палаты, оказался настоящим сильным человеком. Ты бы хотел походить на него, правда?

Дальше Лида хотела было сказать, что как важно даже во время болезни оставаться сильным человеком, помнить о других, помогать им, стараться самому скорее выздороветь, и, главное, не отчаиваться... Но Миша перебил ее:

— Нет, я хотел бы летчиком быть.

Лида немного растерялась. Потом оказала:

— Вот и хорошо. Летчик тоже должен быть сильным человеком. Миша, я хотела сообщить тебе не очень веселую новость... — неожиданно закончила Лида, чувствуя, что все рассказанное ни на шаг не придвинуло ее к неизбежному разговору.

— Какую?

— Ты... Мы должны с тобой переселиться. Это ненадолго. Но так просят врачи, они говорят, что тебе там будет лучше, спокойнее...

— Где? — шепотом спросил Миша. — В другом классе?

— Нет, класс у тебя останется тот же. Просто...

— Не пойду! Не хочу! — вдруг закричал мальчик, поняв, о каком переселении идет речь.

Страх и бессилие исказили его лицо. Лида испугалась.

— Ну, что ты, Миша? — она привлекла его к себе. — Почему ты меня не так понял? Это же ненадолго, поверь мне. Разве я хочу, чтобы ты уходил?

Искренняя боль, прозвучавшая в голосе Лиды, сломила мальчика, Он уткнулся в ее плечо, но не заплакал, а только утих.

— Не бойся, я с тобой пойду, ты не останешься один... Или ты уколов боишься? Я буду приходить к тебе, мы будем гулять вместе... — торопливо говорила Лида.

Миша больше не сказал ничего. Неожиданно он высвободился, встал и пошел к спальному корпусу. Лида за ним.

По лестницам он взбежал, как будто хотел оторваться от погони. Кинулся к своему шкафу, начал рыться. Достал дорожные шахматы, которые ему купила Лида, авторучку, конверты, тетради, ножичек, удочку... Расстелил на полу майку и сложил все. Получился небольшой узелок. И так же, не поднимая глаз, Миша повернулся и вышел из палаты.

У изолятора он остановился. Недетская забота омрачила его лицо, и он сказал:

— Как придет письмо, принесите.

— Конечно.

Лида взяла его за плечи.

— Ты... здесь слушайся, не шали, — стала говорить она, чувствуя, что любые слова, сказанные теперь, бесполезны. А может, и не нужны слова?

Лида нагнулась и крепко поцеловала его. Он посмотрел на нее с удивлением. Лида подбадривающе улыбнулась:

— Ну, матрос, иди. Все будет хорошо...

Он ушел. Лида еще долго стояла под окнами, ждала чего-то. Но ни одна ослепительно белая занавеска не колыхнулась.

XI

Прошло несколько дней. В палате мальчишек дни и ночи напролет стояла неестественно аккуратная, всегда заправленная пустая кровать. Лида старалась не замечать ее.

К исчезновению Николаева из палаты ребята отнеслись спокойно. Раз Лидия Афиногеновна сказала, что он скоро вернется, что его для проверки положили в изолятор, значит, так оно и есть. А Лида и сама не знала, когда он вернется. Шли дни. У Миши держалась температура, он сильно кашлял, часто бредил. Около него день и ночь дежурили врачи.

Однажды, прямо в столовую, где в это время обедал шестой «В», прибежала нянечка.

— Лидия Афиногеновна, ступайте в изолятор. Николаеву совсем плохо, вас зовет...

Лида помчалась, на ходу стаскивая с себя халат, будто приклеившийся к платью.

В пустой широкой палате стояла одна-единственная кровать возле окна. На ней лежал Миша.

Медсестра, заметив Лиду, вышла.

Миша, — тихонько позвала Лида.

Он открыл глаза. Какие же это были безжизненные, равнодушные ко всему глаза! Лиде стало страшно.

— Миша, я пришла, ты звал? — сказала она.

Бледные губы мальчика дрогнули, лицо скривилось, как будто он собирался расплакаться.

— Я умру, да? — шепотом спросил он.

Мальчик мой глупый! Что ты болтаешь? — Лида склонилась к нему. — Кто же тебе разрешит, а?

Он внимательно вслушался в ее чересчур бодрый голос и снова спросил:

А это больно?

Лида стиснула зубы. Что она может! Только слова в ее распоряжении. Но какими словами потушить эти вопросы, отогнать недетский страх и неверие?

— Слушай, давай договоримся: ты не будешь больше задавать мне таких вопросов! Ты сам понимаешь, что они нехорошие, нелепые...

Он отвернулся и, казалось, потерял интерес ко всему.

Лида села на его кровать, стараясь уловить его взгляд.

Вдруг она решилась.

— Миша, а я с перепугу-то, как услышала твои остроумные вопросы, забыла, что тебе есть письмо, — радостно сказала она.

— Письмо? — он с усилием повернул голову.

Ну да! От отца! Прочитать?

Да.

Лида порылась в кармане, нашла какой-то чистый листок, торопливо развернула его и сказала:

— Ты закрой глаза, я тебе буду читать, ладно?

Он послушался.

И Лида «прочитала»:

«Здравствуй, дорогой мой сын Миша! Извини, что я долго не отвечал на твои письма. Сам не знаю, как это получилось. Опишу все по порядку. Долгое время я чувствовал себя очень плохо. Была большая температура, я не мог ничего пить и есть, только лежал, и мне было больно. Я все время думал о тебе. Я думал так: если бы рядом был мой мальчик, мне было бы легче и я бы ничего не боялся. Помоги мне, Миша, я знаю, что ты у меня сильный мальчик, если ты мне не напишешь, мне опять станет плохо. Пиши мне каждый день, а то мне страшно. За тебя я спокоен, такие, как мой сын, никогда не сдаются и все перебарывают. Целую тебя крепко. Жду тебя на лето живым и здоровым, только эта надежда продляет мне жизнь.

Твой отец».

Лида сложила бумажку и спрятала в карман. Но Миша даже не попросил отцовское письмо, так он верил ей. Он лежал с закрытыми глазами и о чем-то напряженно думал.

— Ты устал, Миша? — осторожно спросила Лида.

Нет.

— А что мы ответим отцу?

Он открыл глаза, в них была какая-то напряженная мысль.

— Что, Миша?

— Я потерял авторучку... — сказал мальчик.

— Не беда, я принесу тебе новую! — обрадовалась Лида. — Ты пока лежи и думай об отце, все-все придумай, что мы напишем, а я приду скоро и принесу авторучку, хорошо?

Он согласился. Устало закрыл глаза и затих. Лида не уходила.

Вошла медсестра со шприцем в руках. Сняла с иголки пропитанную спиртом ватку, потерла исхудалую руку мальчика и сделала укол. Миша вздрогнул, сжал губы. Сестра вытащила иголку, придавила крохотную ранку ватой.

— Молодец ты сегодня! — похвалила она. — А то все никак не давался...

Лида промолчала. Она боялась говорить, голос мог выдать ее, задрожать от жалости.

Медсестра ушла. А Лида все не могла сдвинуться с места. Ей казалась, что стоит ей уйти, как Мише снова станет плохо. Такая ни на чем не основанная вера в собственные силы и могущество — Лида знала — бывает только у матерей.

За ней приходили, шептали, что ее вызывает зачем-то завуч, — Лида не уходила. Поила Мишу сладкой водой, давала таблетки, кормила.

Когда он заснул, Лида тихонько вышла. Но сделала она это только для того, чтобы дойти до директора и получить разрешение не отходить от Миши на время кризиса.

XII

Незаметно промелькнул месяц, и наступил конец четверти. Миша все еще был в изоляторе, но уже поправлялся. Лида печатала на машинке письма от его отца, ставила на почте штамп и относила Мише. Он писал домой каждый день. В любой момент обман мог раскрыться, но Лида теперь не боялась этого, да и слабо верила она в то, что отец когда-нибудь откликнется. Если бы хотел, он мог сделать это и раньше.

Конец четверти предъявлял к учителям особые требования. В эти дни Лида часто засыпала над тетрадями. А проснется — они пухлой стопкой лежат перед нею.

Наконец, удалось, как ей показалось, выставить объективные оценки, и она, торжествуя, что смогла преодолеть и жалость и сомнения, понесла ведомость завучу.

В кабинете его не оказалось.

— Где Богдан Максимович? — спросила Лида у секретарши.

Та, не отрываясь от перепечатки меню, буркнула:

— Не докладывал!

Лида не обиделась: оно и понятно, конец четверти, много забот, все нервничают, и секретарше работы прибавилось.

— Хотите помогу? Я умею печатать на машинке, — предложила Лида.

Девушка смутилась и совсем другим голосом сказала:

— Ничего... Посижу лишний часик... А Богдан Максимович, должно быть, заперся где-то... Отчет пишет.

— Спасибо, извини, что помешала.

Лида знала теперь, где искать завуча. Постучала в дверь физического кабинета.

Догадка ее была правильной — после некоторого колебания завуч открыл дверь.

— А, Лидия Аф-финогеновна, что-нибудь срочное? Да вы входите, не стесняйтесь.

Как и в первые дни знакомства, на лице завуча было написано дружелюбие и особая внимательность.

Лида вошла.

— Я на минуточку... ведомость принесла, — поторопилась заявить Лида.

Завуч улыбнулся.

— Хорошо. Знаете, совсем замотался, — вдруг пожаловался он. — А как хочется неделовых, приятных разговоров...

Они сели за стол. Краска смущения долго не сходила с Лидиного лица; ей казалось, что завуч не совсем понял причину ее прихода.

Он, словно почувствовав ее смятение, снял очки, и, протирая их, вдруг ни с того ни с сего доверительно сказал:

— Я ведь, знаете, Лида, без очков даже трактор не увижу... — и он обезоруживающе улыбнулся.

«Преувеличивает», — подумала Лида, но от этого неожиданно доверительного тона ей действительно стало легче, и она почувствовала себя свободнее.

— Столько бывало курьезов из-за очков в студенчестве... Раз как-то перепутал аудиторию, попал к биологам. Два часа кишечнополостных изучал!.. Червяков, значит.

Лида представила себе сутуловатого, рассеянного студента-физика, недоуменно разглядывающего червяков, и улыбнулась.

— А со мной анекдот был, — смущенно сообщила Лида, с некоторым, однако, умыслом. — Ну, хулиганы толкнули, сломала ногу... В операционной мне невмоготу стало, шепчу: «Сестричка, намочи полотенце! Душно». И вправду, помню, такая жара в операционной стояла. А какой-то парень, практикант, что ли, подскочил: «Лежи! Тебе-то что? Вот врачам каково...»

Посмеялись.

— А как сейчас? — опросил завуч.

— Нормально. Ребята не замечают, а мне больше ничего не нужно, — беспечно ответила Лида.

— Так-таки и не нужно? Ничего?

Завуч испытующе посмотрел на нее.

— Ничего...

Наступила тягостная тишина. Лида подумала, что опять произошла неловкость, и забормотала:

— Вот... Богдан Максимович, ведомость принесла, посмотрите...

Завуч усмехнулся:

— Ну, давайте ваших отличников!

— Какие отличники! — горестно вздохнула Лида. — Такая неграмотность... Понимаете, эти северные диалекты так мешают... Если ребенок в устной речи «окает», то при письме начинает без разбору «акать», чтобы угодить учителю. Вот и получается что-то вроде «малака».

— Посмотрим, посмотрим, — деловито приговаривал завуч, проглядывая ведомость. — Постойте-ка, Лида! У вас целых пять двоек?!

— Пять, — невесело подтвердила Лида. — Меньше не выходит.

— Не годится! Я вас умоляю, Ирфану бы надо троечку, ведь такой замечательный у него привес...

— Привес?! — поразилась Лида. — При чем тут это? Ирфан лентяй...

— Ну, поправка, — снисходительно уточнил завуч. — Согласитесь, что это наш главный показатель.

Лида недоумевающе глядела на завуча: она из кожи лезла, сделала все возможное, а он еще недоволен...

Между тем Богдан Максимович перевернул ведомость и стал вчитываться в цифры на обороте — граммы и килограммы весовых поправок ребят.

Постепенно его лицо становилось все более хмурым.

— Не годится, — заявил он наконец. — Косовский на целых триста граммов похудел!

— Бегает... Зато в легких у него полный порядок.

— Это другая статья! — прервал ее завуч. — Мы отчитываемся по весовой поправке. Эта ведомость, которую вы мне показываете... Словом, составьте и принесите другую.

И он протянул испещренный цифрами развернутый лист.

— То есть как... другую? — искренне удивилась Лида.

Завуч вздохнул и терпеливо, как ребенку, начал втолковывать:

— М-м-м... Думаете, за что нас держат здесь, на курорте, и платят большие деньги? А? Вот именно, чтобы дети вернулись домой здоровыми. Толстыми! Хоть через «не хочу», но толстыми! Так я понимаю задачу, стоящую перед нами. Это наш главный показатель. Лидочка, я вас умоляю. Поймите, вы не в обычной школе! Можете, если уж вам так очень хочется, оставить двойки, но вес?!

И он выразительно погрозил пальцем.

— Это нечестно! — вскипела Лида. — А как же грамотность? Воспитание?

— Этим займутся другие школы. Впрочем, если хотите, воспитывайте! Но вес мне дайте, я вас умоляю! — рассерженно отрезал завуч. — Иначе не спрашивайте в конце года о премии! Все! Я тоже устал!

— Я-то не спрошу! А вот вы, оказывается, хотите любыми путями ее заполучить! Пустите, я пойду к директору! — выпалила Лида.

Богдан Максимович подскочил к двери, распахнул ее и сказал с издевкой:

— Я и не держу вас, Лидия Аф-финогеновна. Не держу.

И усмехнулся какой-то особой, обидной усмешкой, которую Лида никогда раньше у него не замечала.

Лида хлопнула дверью и, размахивая злополучной ведомостью, помчалась к директору.

Он читал «Учительскую газету».

«Ну, если и этот сухарь то же самое скажет — уйду!» — сгоряча решила Лида.

— Садитесь, перестаньте плакать и докладывайте!

Глотая слезы, Лида сбивчиво рассказала, что завуч заставляет переделать ведомость и приписать граммы.

— Так... — задумчиво проговорил директор. — Все повторяется... Оставьте ведомость, я разберусь.

Отзвуки длительной борьбы, которая, видимо, велась уже давно, почудились Лиде, и ей стало легче.

Она положила на стол свой отчет. И — все? Так просто? Она нерешительно поднялась.

Директор, поймав ее откровенно-недоумевающий взгляд, вдруг попросил:

— И не надо больше плакать... Прошу вас... Мне бы хотелось иметь в школе радостных учителей... Берите пример с тети Зины, вы ведь у нее живете?

— У нее... — в замешательстве ответила Лида.

Она не верила своим глазам: сухое жесткое лицо директора светилось уважением и нежностью.

— Вы правильно сделали, что пришли ко мне. Однако скорых оргвыводов не обещаю. К сожалению, у Богдана Максимовича есть и будут единомышленники. Более того, уверен, что он, если не откажется от своих слов, сказанных вам, видимо, в запале, то уж непременно разбавит длинными рассуждениями о добре и зле.

Директор помолчал и добавил:

— Идите. Хочу верить, что вы станете хорошим воспитателем. И чаще улыбайтесь, это вам к лицу.

Лида попятилась и тихонько притворила дверь. У нее было такое чувство, будто она неожиданно нашла выход, хотя до этого натыкалась на стены.

XIII

Завуч делал вид, что ничего не произошло. Нового отчета он не требовал. Однако Лида чувствовала, что затаил против нее гнев. Он едва цедил сквозь зубы приветствие. Все чаще Лиду стали контролировать какие-то комиссии — то учебно-воспитательные, то врачебные, хотя прежде никому не было до нее дела. Несколько раз Мария Степановна дублировала ее, оставалась в ее смену в особо тяжелые, банные дни, откровенно не доверяя.

С Марией Степановной у Лиды были сложные отношения.

Как-то раз, обойдя все посты и убедившись, что дежурство проходит нормально, Лида остановилась в вестибюле передохнуть.

Она задумчиво глядела на море, которое в косых лучах заходящего солнца казалось розовым. Какой-то парусник, большой, с зарифленными парусами, медленно скользил по воде. Он входил в розовую бухту, посылая низкие мелодичные сигналы.

Это было так чудесно, что Лида, замерев, не услышала, как за ее спиной очутилась Мария Степановна.

— Ну, как наши шестиклассники дежурят?

— Все в порядке, — ответила Лида, не сводя глаз с парусника.

Мария Степановна проследила за ее взглядом и вдруг испуганно спросила:

— И давно они у вас... так?

— Что? — не поняла Лида.

— Воркуют! — и Мария Степановна указала пальцем в окно.

На скамейке у фонтана на почтительном расстоянии друг от друга сидели Ирфан и Надя, о чем-то мирно беседуя.

Лида знала: Ирфан, стесняющийся своей полноты, последнее время предпочитал общество девочек. Особенно по душе ему была толстушка Надя, которая могла часами терпеливо слушать, как он пересказывает книги про пограничников.

Лида не находила в этом ничего плохого и, наоборот, радовалась, что Ирфан стал послушнее и более старательным. Поэтому, когда Мария Степановна сказала подозрительное «воркуют», она возмутилась:

— Зачем вы так?! Это же дети...

Мария Степановна пожала плечами:

— Ни в одном классе...

— Неправда! Я разговаривала с Надеждой Федоровной. Она рада бывает, когда в ее классе ребята дружат!

— Надежда Федоровна отвечает за свой класс, а мы с вами — за шестой «В». Я пойду за Ирфаном, — голос Марии Степановны выразительно посуровел.

Лида вздохнула:

— Ради бога, не надо! Я их только что отпустила погулять, они оба хорошо поработали... И вообще — не надо!.. Скажите лучше, Мария Степановна, что это за несовременный парусник подходит сейчас к пристани? Никогда такого не видела!

Мария Степановна посмотрела на Лиду удивленными, непонимающими глазами и растерянно ответила:

— Учебный...

И отошла.

Лида постояла еще возле окна и увидела, как Мария Степановна прошла по двору, мимо фонтана, но не нарушила беседу Ирфана и Нади.

Ко дню Советской Армии Лида купила мальчишкам новенькие ремни. Широкие, из прекрасной кожи, они очень походили на матросские. Ребята любовались ими и оставляли во время сна у изголовья. Миша Николаев, которому Лида отнесла ремень в изолятор, даже спал, не снимая его.

Короче говоря, ремни сразу стали личной драгоценностью, которую берегли, заботились о ней.

И вот однажды Лида, дежуря по корпусу, стала свидетельницей происшествия, надолго омрачившего жизнь всему шестому «В».

У Косовского пропал ремень. Он не стал поднимать шума. Поразмыслил и... стянул ремень у Ирфана. Все ремни были новенькие и походили один на другой.

Ирфан, обнаружив пропажу, хладнокровно переложил ремень с кровати Семена на свою и заснул.

Семен, поняв, что произошло, встал и дрожащими от страха руками взял ремень у следующего, поцарапал его ногтем — для заметки — и спрятал под подушку.

Все это видела Лида. С побледневшими от горечи щеками, она замерла на пороге, прижалась к косяку, не в силах что-нибудь сделать, что-то сказать... А в палате, слабо освещенной через окно дворовыми фонарями, ее любимые мальчишки таились, старались обмануть друг друга.

— Цепная реакция... — прошептала Лида. — Неужели никто не оборвет ее?!

В это время у входной двери кто-то зазвонил, и Лида торопливо спустилась вниз.

На следующий день сразу после зарядки к Лиде подошел Витя Капустин.

— Лидия Афиногеновна, а у меня потерялся ремень. Что делать?

Лида долгим взглядам посмотрела в лицо светловолосого, в крупных веснушчатых пятнах мальчика. Так вот кто оборвал цепную реакцию!.. Ни Юрка, к которому, несмотря на его постоянные каверзы, Лида питала устойчивую симпатию, ни кто другой... Именно Капустин. Тихий, неприметный мальчик Витя. Как же она была благодарна ему за его правдивость!

Лиде захотелось поделиться своим открытием со всем классом. Не раздумывая, она собрала ребят и объявила:

— Пионерское собрание!

— Ну, вот еще... — загудели ребята, они хотели идти удить рыбу. — А зачем?

— В свое время узнаете! — твердо стояла на своем Лида. — Марш в беседку!

Она почти никогда не пользовалась беседкой, этим излюбленным для многих воспитателей способом удержать ребят вместе, около себя, да еще на свежем воздухе. Обычно шестой «В» гулял живописной толпой по берегу.

Нынче же Лида специально завела всех в беседку и рассадила по скамейкам.

— Ребята, мне горько... — откровенно призналась она. — Вот вы меня слушаетесь. Мне с вами довольно легко. Вы не выкидываете таких фокусов, как, например, пятый «Б», где была ужасная драка. Но, ребята, я ведь вам верю, всем вашим словам и поступкам. А когда вы остаетесь одни, вы становитесь другими. Почему это? А, Юра?

Косовский не ожидал прямого вопроса. Но он по привычке встал, буркнув:

Опять «Юра»...

— Сиди. Ты знаешь, прекрасно все знаешь! — с силой сказала Лида.

И обратилась ко всему классу:

— Вы когда-нибудь видели горный обвал?

Не-е!

В кино!..

— У-у! Страшно!..

— А как он начинается? — спросила Лида. — А, Юра?

Косовский, ничего не понимая, неуверенно объяснил:

Ну... камень полетел... Зацепил... За ним еще.

Верно! Вот я и говорю, ты все хорошо знаешь! Ну, так почему ты не вспомнил о горном обвале, когда втихомолку брал ремень у Ирфана?

Ирфан вскочил:

Так это ты, гад?!

Но Лида продолжала:

— А ты, Ирфан, был вторым камнем... У кого ты стянул ремень? Ну, говори!

Буркнув что-то нечленораздельное, Ирфан сел. Семен дернул его за рукав и насмешливо прошипел:

— Ты сам гад, а не Юрка!

— Возможно, вы перессоритесь, — продолжала Лида. — Но совершенно зря. Да, да! Вы стоите друг друга. Ирфан взял у Семена...

Мальчишки повскакивали с мест, разглядывая друг друга странными глазами: «Так это был ты?!» Казалось, они впервые видят друг друга.

— Я бы не говорила с вами так долго, а наказала бы — и все! Но я хочу поделиться с вами неожиданной радостью. Среди вас все же нашелся человек, который один удержал обвал, порвал нехорошую цепную реакцию. Витя Капустин не стал брать чужого.

Лида ожидала взрыва одобрения, удивления, чего угодно! Но только не этого!

— Э-э, Капуста! — разочарованно свистнул Семен. — Да он просто струсил!

— Подлиза! — пискнул девчоночий голосок.

— Трус! — поддержал кто-то с другого конца.

— Неправда! — едва не закричала Лида. — Ребята, ну, что же вы?! Девочки?..

Но на лице шестого «В» было начертано общее презрение к Капустину. За что? — этого Лида не понимала.

— Жестокие... — прошептала она, чувствуя, что так хорошо начатая обвинительная речь против нечестности и обмана вдруг распалась и что это собрание — не собрание, а неожиданное мучение.

«Жестокие» перешептывались. Косились на Капустина, покрасневшего, забитого, и тянулись к Юре.

— Ну, хорошо... — через силу выдавила Лида. — Идите в школу...

Ребята охотно оставили ее одну.

«Боже мой! — думала Лида. — Я — педагог? Это нелепо. Ведь я ничего не умею и не знаю! Оказывается, одного только сердца мало!..»

Мысли, беспорядочные, горькие, обидные, не давали покоя. Надолго потеряно чувство уверенности. Ребята снова превратились в правильный, послушно шагающий, но, как и в первый раз, непроницаемый прямоугольник. Контакт с ними, который все эти дни ощущала Лида, вмиг исчез. И его надо теперь искать снова...

XIV

Ночью Лиду разбудил стук в окно.

— Лидуша! Вставай... — послышался встревоженный голос.

Что случилось?!

В комнату втиснулась тетя Зина в плаще.

— Богдан требует! Беги, говорит, за своей постоялкой!.. На всех этажах свет поджег...

Лида начала судорожно одеваться. Что там могло стрястись?! Только бы все были живы!..

Не слушая тетю Зину, которая совала ей в руки зонтик, Лида бросилась в школу.

Зимний дождь хлестал по лицу. Расшатанные плитки на тротуаре переворачивались под ногами и обдавали жидкой грязью. Ноги сразу промокли: Лида выскочила из дому в шлепанцах.

Добежав до спального корпуса, она увидела, что на всех этажах разбуженной школы горит свет.

В вестибюле Лида натолкнулась на Марию Степановну, ходившую бесцельно и растерянно.

— У наших опять неприятность! — встретила она Лиду.

— Да какая же?!

— Капустин пропал. После отбоя. Сидит, наверно, где-нибудь, а мы тут с ума сходим.

— Нет, не сидит... — прошептала Лида. — Он не такой...

По лестнице спускался завуч.

— Явились? — сухо спросил он.

И тут же напустился на сторожа:

— Двери не запираете! Распустили всех!..

— Богдан Максимович! А мы с Лидией Афиногеновной... — робко выступила вперед Мария Степановна.

— Вы с Лидией Аф-финогеновной скоро мышей перестанете ловить! Только зарплату получать умеете!..

Мария Степановна вздрогнула, как от удара, плечи ее поникли. Она сразу же стала беззащитной, старой.

— Как вам не стыдно! — возмутилась Лида. — Мария Степановна старше вас, и у нее всегда дисциплина!..

Завуч, не удостоив Лиду взглядом, неохотно пробормотал:

— Нервы...

Пришел директор. Деловито, без паники, приказал:

— Потушите иллюминацию. Нечего детей будоражить.

По всем этажам защелкали выключатели.

— Пойдемте поищем во дворе, в подвалах... Надо осмотреть берег. А вы, Богдан Максимович, в милицию...

Спотыкаясь о камни, проваливаясь в песке, Лида и Мария Степановна шли по берегу. Время от времени Лида кричала в темноту:

— Витя-я-я! Отзови-и-сь!

Ответа не было.

Мария Степановна тяжело дышала и простуженно кашляла.

— Идите домой, Мария Степановна, — сказала Лида. — А то разболеетесь...

— Нет... Я с вами.

— Тогда давайте... помогу вам.

Мария Степановна торопливо ухватилась за протянутую руку и от этой торопливости показалась еще более беззащитной. И Лида позабыла о своей неприязни к ней, простила и сухость и муштровку ребят... Сейчас рядом с ней неловко шагала по лужам, мерзла и мокла под дождем усталая, пожилая женщина.

Они обошли весь берег, были на заброшенном причале, заглянули под все перевернутые лодки. Капустина нигде не было. С каждым часом Лида убеждалась, что поиски бесполезны.

— Пошли обратно, — разбитым голосом сказала Мария Степановна. — Ребята говорили, что он хлеб копил...

«Копил... Значит, не вчера решился на побег». Но легче от этой мысли не стало. Наоборот. Как же так? Все это время Лида была слепа — не видела, что Капустин в мыслях уже далеко от нее, от ребят, от «санаторки»... Еще вчера можно было отвлечь его, попытаться отговорить... А тут еще собрание в беседке! Наверняка это был последний толчок.

— Да, да... Пойдемте, — сказала Лида.

Они вылезли на крутой берег и зашлепали по асфальтированной дороге. Лида и Мария Степановна замерзли и шли, прижавшись друг к другу.

— Возьмите мою куртку! — настаивала Лида.

— Нет, нет! Мне хорошо... — отказалась Мария Степановна и вдруг призналась: — Завидую вам... Вы молоды, в вас есть уверенность, вы нравитесь людям...

— Ну, уж в этом-то вы ошибаетесь, — возразила Лида.

— А я... все давно прошло, — не слушала ее Мария Степановна. — Остался какой-то комплекс знаний, выработался строгий, как ребята говорят, скрипучий голос. А вот с душой что-то случилось... Тяжело так жить.

— Мария Степановна, голубушка! — воскликнула Лида, проникаясь к ней состраданием. — Да ведь вы не правы, все у вас есть!

— А диплом? — горестно спросила Мария Степановна.

— Диплом? — удивилась Лида. — Разве?.. Но ведь это же не проблема!..

Лида вдруг поняла, почему Мария Степановна никогда не спорит, не протестует...

Стало жаль ее. Она увидела Марию Степановну другим человеком, и этот человек был ближе, понятнее. И вместе с тем страшнее в своей пассивности.

Остаток ночи они провели в дежурке; не уходили домой и ждали рассвета, словно он должен принести утешительное известие.

Утром, еще до побудки, пришел директор. Вызвал машину и сказал Лиде:

— Надо осмотреть побережье. Установите связь с детскими комнатами милиции. Богдан Максимович уже звонил.

Мария Степановна провожала Лиду. Она стояла на крыльце возле директора и с надеждой глядела на девушку.

— Все будет хорошо, — Лида ободряюще улыбнулась Марии Степановне.

Та послушно закивала головой.

Директор, едва Лида села в машину, повернулся и пошел в школу. Мария Степановна потопталась нерешительно, виновато кивнула Лиде в последний раз и побрела следом за директором.

С ребятами Лида не смогла проститься. Едва успела заехать домой переобуться.

Маленький автобус лихо развернулся на перекрестке и, выпустив светло-голубую струйку дыма, устремился в путь.

XV

Третий день запыленный автобус колесил по дорогам Причерноморья. След Вити Капустина уводил все дальше и дальше: к Туапсе — Сочи. Худенького вежливого мальчика в суконном костюмчике хорошо запомнили в небольших поселках. Он спал на скамейке, покупал газированную воду, подолгу отсиживался в скверах.

Лида побывала во многих детских комнатах милиции, и ей начало казаться, что весь мир полон убежавших мальчиков.

То о розысках просили родители, то ловили беглецов и приводили в милицию, то ребята сами являлись, устав от путешествий, то их находили на причалах или железнодорожных станциях. Какая неведомая сила срывала мальчишек с места и заставляла стремиться в неизвестный для них мир?

Несмываемая вина лежала на взрослых за все эти побеги и неприютное кочевье от вокзала к вокзалу. Лида ощущала, как ее собственная вина перед Капустиным — даже не вина, а недогляд, — с каждым днем все больше разрасталась. Она не представляла, что может вернуться без Вити, и все откладывала возвращение в школу.

Наконец к исходу третьего дня она узнала, что на станции Лабинской задержан мальчик, по всем приметам — Витя.

Воспрянув духом, Лида растормошила сонного шофера:

— Вставайте! Едем в Лабинскую!

— В Лабинскую так в Лабинскую, — флегматично согласился шофер, пожилой спокойный армянин.

Он не верил в успех поисков. На этот счет у него было собственное мнение: есть соответствующие органы, пусть они и ищут. А учительницы должны учить детей.

Лиде же не терпелось.

— Скорей! — упрашивала она шофера.

— Нэльзя скорей! — качал тот седовато-черной головой.

— Отчего же?!

— Машины новий... Жалко.

— Опоздаем!

— Говорю — нэльзя.

Лида отступила. До самой станции ехали молча. Сломленная ожиданием, усталостью и дорогой, Лида откинулась на спинку и закрыла глаза.

В милицейскую комнату, однако, Лида не вошла, а влетела.

За столом сидела женщина в милицейской форме. Коса, обвитая по-старорусски вокруг головы, делала ее лицо очень молодым и привлекательным.

— Я из санаторно-лесной школы. У нас пропал мальчик, а у вас... вроде бы нашелся? — виновато-просительно обратилась Лида.

— Мальчик? Проверим.

Она встала из-за стола и твердым воинским шагом дошла до двери, выглянула и крикнула кому-то:

— Пожалуйста, приведите детей!

И вернулась за стол.

Лида, чувствуя, что ноги ее больше не держат, опустилась на лоснящуюся скамейку у стены.

Вошла белоголовая, с бойкими зелеными глазами девочка лет тринадцати.

— Здравствуй, Катерина! — сказала ей строго женщина. — А где второй?

— Он зашел... Его приведут.

— А-а... Ясно. Подождем?

— Ну, конечно! — тотчас же и горячо отозвалась Лида.

Катя села на стул, поближе к столу, и принялась листать журналы.

Во второй раз скрипнула дверь, и — Лида не поверила своим глазам! — в комнату вошел тот самый мальчишка, который заставил ее купить черепаху. Только теперь он был худой, измученный, курчавые волосы отросли и свалялись.

Лида подалась к нему, охваченная жалостью и непониманием. Мальчишка узнал ее.

Неподдельный страх исказил его лицо. Он прыгнул в сторону и, забившись в угол, отчаянно закричал, мешая русские и греческие слова:

— Не поеду! Зачем приехала?!.. Отец бил... Хримата, хриматадай!.. Не поеду!..

Женщина, очень удивленная неожиданной сценой, подошла к ним:

— Ваш? — спросила она. — Что же он кричит?

— Н-нет, — с запинкой ответила Лида. — Не мой, но... он, кажется, кричит правильно... Отец бил его, заставлял добывать деньги; а ему это не нравится. Он и убежал.

От негромких голосов женщин, которые не грозили и не приближались к нему, мальчик немного успокоился.

— Как тебя зовут? — спросила Лида. — Ты мне поверь: я здесь нечаянно и отцу твоему ничего не скажу!

— Алик, Хрисостомов, — шепнул мальчишка, недоверчиво глядя из своего угла.

— Куда же ты шел, Алик? — спросила Лида.

— К бабушке.

Лида обернулась к женщине:

— Нельзя его возвращать отцу.

— Не имею права скрывать, — со вздохом возразила она.

— Может, вызвать бабушку? — предложила Лида.

— Попробую. Но... и отцу я должна сообщить. А вы мне расскажите поподробнее все, что о нем знаете...

Они разговорились.

Катя, до сего момента не принимавшая участия в происходящем, смело подошла к мальчику и тронула его за руку.

— Не бойсь, не отправят! — заговорила она. — Как закричимся, они живо послушаются...

— Катерина!

— А что? Ребенок есть, поди, хочет, а вы заладили: к отцу да к отцу...

Лида невольно улыбнулась: «ребенок» был младше девочки на год, от силы — на два.

— Сейчас пойдем в столовую! Вот только деньги...

— Возьмите у меня, — предложила Лида.

— Ну, зачем же! У меня есть, на ребят положено.

Наконец женщина отыскала деньги.

— Пойдем, Алик, умоемся... Потом в столовую.

Мальчик диковато посмотрел на нее, но из угла вышел и медленно поплелся за ней.

Лида и Катя остались одни в комнате.

— Катюша, скажи, почему дети убегают из детдома, из школы?.. У меня тоже пропал мальчик. Витя.

— Дразнили, наверно, шибко, — авторитетно заявила Катя. — Меня раз едва насмерть не задразнили... Так бывает... А может, к морю подался? Так тоже бывает!

— А если... он и жил на море? — вслух подумала Лида.

— Не знаю, — недоуменно ответила девчушка. — Какого ему тогда лешего надо?!

Лида улыбнулась ее рассудительности. Вздохнула. И эта девочка, и Алик, и Капустин Витя почему-то напоминали ей все ускользавших рыбок. И на волю выпустить опасно, и в руках трудно удержать...

Вернулась женщина с Аликом. Стали прощаться.

— Жаль, что не тот, — с огорчением сказала она, протягивая Лиде руку. — Да! Утром звонили с погранзаставы. Обнаружен мальчик лет тринадцати... Съездите! Со своим транспортом — милое дело!

— Да, да, конечно! — согласилась Лида, загораясь новой надеждой.

XVI

Лида прислонилась к стеклу.

— Спите... Еще часа два езды, не меньше... — не оборачиваясь, предложил шофер.

— А вы?

— Не ваша забота...

— Хорошо, — поспешно согласилась Лида, поняв, что ее сочувствие к его многочасовому сидению за баранкой вызывает у него недовольство.

Она пристроила голову поудобнее и задремала, ощущая, как мелко дрожит стекло у ее виска.

Во сне время пошло быстрее, и Лида не заметила, как на дорогу вышел вечер.

Сначала замелькали желтоватые, потом — ярко-белые фары встречных машин. В это время водители сбрасывают скорость, потому как езда по вечерним дорогам много опаснее, чем по ночным или утренним.

Лида проснулась от остановки.

— Нэльзя дальше, — тихо сказал шофер и склонил голову на баранку.

Лида посмотрела на его затылок — седой, заросший. Воротник куртки жестко лежал на запыленной шее. Интересно, что шофер думает? Верит ли, что найдется мальчик, из-за которого они проехали столько километров?

Стремясь не потревожить его, Лида вылезла из машины. Вечерняя сырость и ветер с моря тотчас пронизали тело.

Впереди шлагбаум, пограничная зона. Лида подошла к часовому.

— Здравствуйте, я приехала за мальчиком, — сказала она.

— Пропуск, — вежливо откликнулся часовой, совсем еще молоденький парнишка.

— Я учительница, — настойчиво сказала Лида.

— Ну и что? — не понял парень.

— Вы нашли мальчика... Я хочу посмотреть.

Часовой пожал плечами. Видимо, он не знал, что на заставе находится сейчас какой-то мальчик. Однако он пошел позвонить в будку, оставив Лиду за шлагбаумом.

— Проходите. По дороге прямо, там вас будет ждать лейтенант Гуляев.

Лида нырнула под шлагбаум. Дорожка петляла в зарослях орешника, барбариса и кизила. Ни огонька, ни звука... Лида шла все торопливей. Хотелось скорей очутиться среди людей, узнать, здесь ли Витя...

Она уже совсем было отчаялась дойти, как за поворотом внезапно открылся довольно большой двор, огороженный высокими струганными досками. На воротах — пятиконечная звезда.

Скрипнув воротцами, Лида вошла.

Мелкий гравий, которым была усыпана дорожка, мешал быстро идти. Запинаясь от спешки, Лида достигла деревянного домика с опрятным, недавно вымытым крыльцом.

— Разрешите обратиться, вы ко мне?

От тени дерева, падавшей прямо на крыльцо, отделился человек.

«Гришка!» — чуть не вскрикнула Лида, сделав невольный шаг вперед. Тот же голос, тот же колючий ежик вместо шевелюры, такие же упрямые родные скулы... Только почему — в военной форме? И здесь?

— Вы ко мне? — терпеливо повторил человек, и Лида с грустью поняла, что ошиблась. Нет, это не Гришка. Это, по всей видимости, тот самый лейтенант Гуляев, который должен был ее встретить.

И все-таки неожиданность встречи, напомнившей безответную и такую дорогую ей любовь, заставила на миг забыть, зачем она сюда приехала.

Все эти месяцы в школе она пыталась стать как бы матерью своим питомцам и только сейчас почувствовала, до чего трудно быть матерью, не испытав любви одного человека. И тоска по этой несостоявшейся любви обожгла ее здесь, на пограничной заставе, в тот самый момент, когда она этого меньше всего ожидала.

— Ой, что это я? — негромко, словно очнувшись, сказала Лида.

— Да, вы о чем-то задумались, — улыбнулся лейтенант и отвел глаза.

А Лиде хотелось, чтобы он смотрел еще. Она чувствовала, как между ними устанавливается что-то очень теплое, несмелое, чему еще нет даже и названия.

— Вы напомнили мне хорошего человека, — с неожиданной для себя откровенностью объяснила Лида. — Едва не назвала вас по имени...

— Вы что, ясновидящая? Знаете, как меня зовут? — в тон ей пошутил лейтенант. — А то я уже стал забывать свое имя. Все больше по фамилии у нас принято обращаться.

— Лейтенант Гуляев?

— Да, примерно так.

Они рассмеялись.

— Вон там огонек — наша столовая. Вы голодны?

— Нет, что вы!

— Никаких «нет»! Приказы старшего по званию не обсуждаются!

— Кажется, мне положено ответить «есть»?

— Так точно.

— Но сначала скажите, где мальчик?

— Всему свое время, — успокоил ее Гуляев.

Он подвел ее к освещенному окну столовой.

— Ваш?

Лида заглянула.

В пустой столовой за длинным-длинным столом сидел Капустин и ел из железной миски.

— Витя!! — вскрикнула Лида и, невольно оттолкнув Гуляева, вбежала в столовую.

— Витя!! — услышал Гуляев приглушенное уже из столовой.

Она долго тискала и тормошила Витю, который все никак не мог сообразить, откуда она здесь появилась.

А Лида поцеловала его, села рядом, и вдруг... заплакала.

— Вот те на! — удивился незаметно вошедший Гуляев. — Слезы на заставе категорически запрещены!

Витя недоуменно моргал светлыми ресницами. Лида сквозь слезы старалась попасть в тон сказанного лейтенантом, улыбнулась:

— Прошу прощения, я этого не знала...

И тут же, не выдержав:

— Где вы его нашли?!

— На этот раз, если мне не изменяет память, его нашли не в капусте, а под скалой. Уверяю вас, очень необщительный парень!

— Витя, — неожиданно оборвав шутливый рассказ лейтенанта, сказала Лида. — Ты поел?

— Да.

— Пойдем скорей в школу... Там ждут, волнуются учителя, ребята...

— Не ждут! — угрюмо буркнул он.

— Ты ошибаешься, даю тебе слово, — тихо сказала Лида.

Они замолчали.

На помощь пришел лейтенант.

— Виктор, забери свое снаряжение и — сюда. В твоем распоряжении три минуты, понял? — весело скомандовал он.

Витя встал и куда-то ушел. Лида рванулась было за ним: а вдруг опять пропадет? — но Гуляев удержал ее.

— Не надо.

На секунду они встретились глазами. Потом, не сговариваясь, вышли на крыльцо и остановились там, слушая ночной гул моря и глядя на бессонную вахту далекого маяка.

Лида вдруг остро почувствовала, что — в который раз! — мимо проходит хороший человек. И не удержать его, не остановить, потому что он, как корабль, где-то на горизонте, вдали, поглощенный своим ходом и скоростью. Странное, тревожное чувство сжало ее сердце.

Из темноты вынырнул Витя. Он держал в руках куртку и старенький рюкзачок.

— Я провожу вас, — сказал Гуляев.

Он пошел рядом с Лидой. Некоторое время молчали. Лейтенант прикоснулся к Лидиной руке и сказал:

— Вы появились неожиданно и так же неожиданно исчезаете. А мне хотелось бы, чтобы ваши мальчишки постоянно бегали к нам...

— Правда?..

— Да. Но я знаю, что они больше не побегут.

— Почему? — снова спросила Лида, чувствуя, что задает глупые «дежурные» вопросы. Следует сказать что-то другое, теплое, человеческое, иначе то, невидимое и непрочное, что возникло у них при первой встрече, пропадет...

— Не знаю... — пожал плечами Гуляев. — Мне так кажется.

Показался автобус.

— Но если все-таки случится еще один беглец на заставе, скажите хоть, куда телеграфировать? — попросил вдруг Гуляев.

— В школу номер один, — ответила Лида. — Воспитательнице шестого «В». А зовут меня Лидой. Лида Петрова. Так что телеграфировать можете прямо мне.

Гуляев наклонил голову в знак того, что понял.

«Вот и все», — грустно подумала Лида.

Гуляев открыл дверцу. Поднял на руки Капустина:

— Ну, Колумб, до свидания! Приеду проведать, жди! — сказал он, и Лида поняла, что последние слова предназначались и ей.

Потом он обернулся, подхватил Лиду и помог войти в автобус.

Лида ничего не сказала — не успела.

Она прильнула к стеклу и увидела в полутьме его глаза, твердые губы. Увидела, как он машет широкой и сильной рукой, — и тут же совершенно отчетливо поняла, как ей не хочется уезжать!

Шофер включил дальний свет. Гуляев попал в ослепительную полосу. Он стоял, не жмурясь и не закрывая лица. Лида помахала ему рукой, но лейтенант не увидел.

С трудом развернувшись на узкой дороге, автобус скрылся за поворотом.

— Витя, — прогоняя мысли о Гуляеве, сказала Лида. — Иди сюда. Ложись. Дорога дальняя.

Он неохотно оторвался от окна.

Ну вот, наконец, они рядом, вдвоем. Может быть, не следует вот так, сразу, расспрашивать его? Но как хочется, по-человечески нестерпимо хочется тут же услышать его объяснение!

— Витя, ну расскажи, как ты сюда попал? Что видел?

Витя заволновался. Темнота в автобусе — светилась только приборная доска перед шофером, — тихий, усталый голос Лиды подействовали на него. Ему не захотелось лгать.

— Здесь я был один.

— Это... интересно? — осторожно спросила Лида.

— Да! — с восторгом ответил Витя. — Я ехал на крыше до города. Потом пешком, к морю... У меня было целых три собаки! Потом кончился хлеб, и они убежали.

— Ты к кому-нибудь шел?

— Нет. То есть да. Где-то здесь живет моя тетка.

— Ты хотел у нее остаться?

— Не знаю. Я хотел быть один!

— Почему?

— Не знаю... — ответил нерешительно Витя.

— Ты шел и думал, что ты самый сильный?.. Что ты храбрый и тебя слушаются все звери?.. Что ты ни в ком не нуждаешься?

Витя молча кивнул.

Лида сидела и думала о том, что Витя, наверно, прав по-своему: интернаты, строй, вечный контроль... Он не оставался наедине ни на одну минуту.

Он был тихим мальчиком, и к нему все хорошо относились. У него не было поводов рассердиться на людей.

Но вот Лида невольно восстановила против него класс, и ему захотелось убежать. А потом — свобода захватила его...

Отчего так все случилось? Может, бессознательно он тоже мечтал о «спичках»? Чтобы у него было свое, принадлежащее только ему одному?

— Витя, вот ты пошел к морю... Но ведь наша школа стоит на самом берегу!

Он не ответил. Он крепко спал, прижавшись щекой к жестким ремням рюкзака.

Лида осторожно взяла его голову и положила себе на колени. Тело мальчика с облегчением потянулось, и он задышал ровнее и глубже.

Лида прикоснулась к его спутанным пыльным волосам.

Мальчик спал чутко и встрепенулся. Схватился за Лидину руку и, что-то пробормотав во сне, заснул вновь, уже не выпуская ее руки.

У Лиды затекли ноги. Но она не переменила положения, боясь потревожить его.

XVII

Едва автобус остановился, как его окружили ребята.

Неподдельным восторгом сияли лица, в глазах — ничего, кроме любопытства и радости.

— Капуста приехал!

— Витька, шуруй к нам!

Лида подивилась: она не думала, что «жестокие» будут так искренне радоваться.

Витю буквально выволокли из машины.

— Стойте! Ему ж в баню надо, — заступилась Лида.

Витя растерянно улыбался, словно не веря, что эта горячая встреча, эти радостные улыбки, дружеские тычки — все для него.

— Ребята, а есть ли горячая вода? — вспомнив, что сегодня не банный день, забеспокоилась Лида.

— Будет! — воинственно заверил Юрка Косовский.

Лида посмотрела вслед Капустину, густо окруженному ребятами, и отправилась к директору.

Директора на месте не было. Пришлось идти к завучу.

— Где этот... вояжер? — холодно спросил Богдан Максимович, когда Лида коротко рассказала о поисках.

— Его в душ повели.

— Кто?

— Ребята. А что... нельзя? Он с дороги, устал, — сказала Лида.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Я полагал, что вы прежде всего оба явитесь ко мне. Но я ошибся. Впрочем, ладно: вечером педсовет... Вот и решим!

— Хорошо, решим, — согласилась Лида, давно приготовившаяся к любым взысканиям. — Можно идти?

— Да, — безразлично ответил Богдан Максимович.

Выйдя во двор, Лида увидела, что ребята во главе с Капустиным возвращаются обратно.

— Что, воды нет? — обеспокоенно спросила Лида.

— Есть! Мы уже его вымыли! — гордо ответил Косовский.

— Ну и ну! — Лида развела руками. — Вы что, один раз макнули и вытащили?

Ребята рассмеялись.

— Лидь Фингенна, Витька есть хочет! — объявил кто-то.

— Вот и отлично! Кто-нибудь один проводит его в столовую. Остальные — спать! — и она озабоченно глянула на часы.

Капустин Капустиным, а нарушать режим нельзя. Где-то в спальном корпусе — Лида точно это знала — волнуется Мария Степановна, ждет ребят, отмечая каждую секунду их опоздания.

Мальчишки нехотя разошлись, недовольные, что даже в такой день их заставляют идти на тихий час.

Лида осталась одна. «Что же теперь?» — подумала она. Автобус ушел в гараж. Вокзалы, милиции, погранзастава, крутые виражи на горных дорогах — все это промелькнуло стремительно, как сон.

«Почему сон? — подумала Лида. — Все это было. И я уже никогда этого не забуду. А сейчас... Пойду домой, к тете Зине, вымоюсь, высплюсь...

Хорошо, что у меня есть тетя Зина...»

XVIII

Лида проснулась под вечер. Голова гудела, руки и ноги были как ватные. Лида встала, медленно походила по комнате, разминаясь.

Вошла тетя Зина.

— Раза три к тебе заходила, все спишь и спишь. Думаю, жива ли? Даже за плечо трясла...

— Что мне сделается? — усмехнулась Лида. — А как вы? Как без меня жили?

— И не говори!..

Тетя Зина села на стул, настраиваясь на долгий разговор.

— Значит, как уехала ты, ко мне слесаря пришли. Не наши, со стороны. Давай, говорят, тетка, душ поставим. Ну, я подумала, погадала... Душ — дело подходящее. Согласилась. Они копались, копались — пятнадцать рублей взяли. Поставили. А вчера прихожу — беда! Кто-то унес телефонную трубку.

— Что?

— Телефонную трубку. Через которую вода бежала.

— А, гибкий шланг, — догадалась Лида. — А слесаря-то его ставили?

— Не помню... Вроде был.

— Не расстраивайтесь, — успокаивающе сказала Лида. — Купим новый, как будет получка, так и купим.

— Всего не укупишь! — заворчала тетя Зина. — У тебя вон туфли каши просят...

— И туфли купим, — заверила Лида и поглядела на часы.

— Торопишься? А я тут тебя своими разговорами разговариваю, — тетя Зина поспешно поднялась.

— Нет, ничего... Вот на педсовет надо, — вздохнула Лида.

— На педсовет?! — ужаснулась тетя Зина. — Тебя, что ли, разбирать?

— Меня...

Тетя Зина сокрушенно покачала головой, но, видя, что Лида начала переодеваться, не стала мешать. Бочком, бочком выкатилась из комнаты и уже под окном прокричала:

— Без чая не уходи! Дороги не будет!

Хотя Лида и выпила две чашки крепкого, настоянного на горных пахучих травах чая, «дороги», как говорила тетя Зина, все равно не было.

Педсовет проходил не так, как ожидала Лида. Вел его почему-то завуч. Директор сидел в третьем ряду, как рядовой член педсовета.

Богдан Максимович был одет празднично, в темно-синий костюм, с двумя разрезами по бокам, в белоснежную рубашку, по которой галстук чертил безукоризненную черную линию.

— Ввести Капустина! — приказал он без лишних предисловий.

Лида вздрогнула от этого холодного и безразличного «ввести»!

Чья-то рука, мягкая, но сильная, легла на ее плечо.

Лида обернулась.

— Спокойно, — шепнула ей Надежда Федоровна. — Обсуждение будет потом, без ученика...

Лида сникла.

Открылась дверь, и вошел отдохнувший, вымытый, будто светящийся изнутри Витя в сопровождении Марии Степановны. Вдвоем они не спеша приблизились к столу.

Завуч приподнялся со своего места, весь как-то изогнулся и ласково обратился к мальчику:

— Витя, расскажи нам, твоим учителям, почему ты совершил побег, запятнал честь нашей школы?

Витя опустил голову и стал ковырять носком ботинка пол.

— Ну же! — более холодно поторопил его завуч.

— Так просто... — прошептал мальчик.

— Громче!

— Просто так! — повторил Витя.

— К тебе плохо относились?

— Нет...

— Тебе не давали есть? Били? Запрещали играть и читать книжки?

— Нет...

— Значит, тебе нравится убегать?

— Да... Не знаю.

Лида не выдержала и вскочила, вскинув вверх руку, чтобы завуч обратил на нее внимание.

Но он, словно нарочно, ничего вокруг не замечал.

— Вот видите, товарищи, — притворно-грустно сказал завуч. — Ему нравится убегать! Ему нравится бродяжничать, спать под открытым небом, просить у чужих людей случайную еду... Что с вами, Лидия Аф-финогеновна?

— Капустин... не виноват! — голос Лиды сорвался и задрожал. — Все началось с поясов, с ремней то есть... Он не стал брать, а я сказала, что он — единственный честный среди мальчиков. Его стали дразнить... Он и ушел...

Завуч выслушал ее, потом неожиданно улыбнулся и сказал:

— Благодарю вас, Лидия Аф-финогеновна, за дополнительную информацию. Но я обращаюсь к Капустину. Видишь, Витя, как защищает тебя твоя воспитательница? А тебе просто нравится убегать? Да?

— Да... — тихо подтвердил Витя.

Стоявшая рядом с ним Мария Степановна переступила с ноги на ногу, хотела что-то сказать, но не решилась.

В зале задвигались и зашептались.

Директор облокотился на спинку стула, стоявшего перед ним, и уставился на завуча, как будто впервые видел его.

Богдан Максимович, казалось, совершенно не замечал волнения в зале и продолжал:

— Мария Степановна, доложите, пожалуйста, педсовету, как Витя Капустин учится?

Мария Степановна, как автомат, вышла на шаг вперед и без запинки ответила:

— По географии — «четыре», по математике, по всей, двойки. Остальное — «удовлетворительно».

«На память знает», — машинально отметила Лида.

— Можешь идти, Капустин, — разрешил Богдан Максимович. — Решение педсовета узнаешь завтра. Отдыхай, набирайся сил, подумай обо всем, что ты здесь слышал.

Витя, отводя глаза в сторону, быстро прошел по длинному проходу между рядами, всем своим видом показывая радость, что так все быстро кончилось.

— А теперь прошу высказываться, — пригласил завуч, но уже совершенно другим, официальным тоном.

И иронически в сторону Лиды:

— Хотя товарищ Петрова уже нарушила по своей неопытности установленный у нас строгий порядок...

Лида молча проглотила замечание.

Первым слово взял, к Лидиному удивлению, толстяк географ.

— Он всегда у нас выступает после завуча, — шепнула Надежда Федоровна. — Забавный молодой человек!

— Товарищи! — напористо начал первый оратор. — Я хочу обратиться к истории. Не подумайте, что ко всемирной — к истории нашей школы. Чем, собственно, она знаменита? Я осмелюсь подчеркнуть, выделить из очень многого одно: наша школа знаменита тем, что в ней дисциплина, строгая, настоящая дисциплина! Побеги — это для нас неестественно. Дико даже! Так что и разбираемый случай на сегодняшнем педсовете, можно сказать, дикий случай. Я не ошибусь, если выражу общее мнение...

— Лучше свое! — перебил чей-то молодой голос.

— Пожалуйста, — не смутился оратор. — Мое мнение разумное и ясное: дисциплину надо крепить, и от такого метода, как наказание, нельзя отмахиваться.

Он сел.

— И все? — удивился тот же молодой голос.

По залу прокатился смешок.

Мария Степановна высказалась каким-то нетвердым, заученным тоном:

— ...оставлять Капустина в школе опасно для всего детского коллектива. Он может передать другим эту любовь к путешествиям... Не нужно забывать, что нам, педагогам, важнее сохранить спокойствие и здоровье большинству, и когда единицы мешают... Мы сделали для него много. Особенно наша молодая учительница, которая очень добросовестно относится к своим обязанностям, она много беседовала с мальчиком, она ездила его искать за сотни километров...

— Не надо! — взмолилась Лида. — Прошу вас! Я скажу о себе сама.

— Пожалуйста, — с иронией сказал завуч. — Только заметим, что мы с вами, коллега, перебили выступление классной руководительницы...

— Извините, Мария Степановна... — сказала Лида.

— Ничего. Я уже кончила говорить, — Мария Степановна села в первом ряду, и ее как-то сразу не стало видно.

— Пожалуйста, Лидия Аф-финогеновна, — пригласил завуч.

Лида, изо всех сил стараясь не растеряться, вышла вперед к столу, туда, где несколько минут назад стояли Мария Степановна и Витя.

— Все правильно, — тихо сказала она. — Это я должна была отчитываться перед педсоветом, а не мой ученик.

— Громче! — попросил кто-то.

— Незадолго до праздника Советской Армии я купила ребятам широкие красивые ремни... Они всем очень понравились...

Больше Лиду никто не перебивал, и она рассказала обо всем: о цепной реакции, о неудачном собрании в беседке, о том, как Витя путешествовал и что он ей говорил в автобусе, когда они ехали с погранзаставы.

— Вот здесь заговорили о методе... Я уж не помню, как прозвучало это слово... — все более волнуясь, говорила Лида. — Часто ли мы говорим о методе вообще? Существует много формулировок, я их не помню... Но мне по душе одно слово: метод — это подход. Никто не говорит, что в нашей работе существуют готовые рецепты и все вообще просто... Но я признаю только один, самый сильный подход — честный. Понимаете, я не готова сейчас к тому, чтобы до конца развить мысль... Я думала об этом много. Но я прошу вас, разрешите мне честно и прямо сказать всем ребятам, что мы, взрослые, ошибаемся, что Витя оказался прав, что его даже уважать можно...

— Донкихотство, — услышала Лида реплику.

— Виновата я, — взволнованно говорила Лида. — Меня и нужно наказывать! А при чем здесь мальчик? Мария Степановна говорила, что он, может быть, принес с собой «заразу» — страсть к путешествиям. Наверное, она права. Но если он и заразит других, то только потому, что мы с вами, Мария Степановна, мало что можем этому противопоставить!

А чем вообще мы, педагоги, располагаем? Словом? Примером? А почему не пытаемся стать на место своих учеников? Знаете, я заметила, дети все время играют, всю свою детскую жизнь играют, а мы — давно уже разучились. Они не понимают, почему мы не делаем этого. А мы, если и понимаем, то боимся свой авторитет уронить...

Я отвлеклась. Кончаю. И прошу: оставьте Витю, пожалуйста, в классе! Нельзя наказывать без вины виноватого...

Лида села, чувствуя, что речь ее мало что изменит и что вообще вся ее жизнь — это цепь ошибок.

— Я понимаю Лидию Афиногеновну, — услышала она мягкий голос Надежды Федоровны. — Ей трудно лишиться своего ученика. Я предлагаю пойти навстречу ее просьбе: пусть они в своем шестом «В» мирно доживут до конца года... Осталось не так уж много времени.

Директор говорил мало:

— Я не хочу навязывать мнение, оно какое-то несложившееся... Я знаю одно: за побеги в нашей школе есть, будет и был один итог — исключение. Мы отвечаем за жизнь наших учеников перед их родителями, государством и своей совестью. И я, признаться, боюсь экспериментов на этом поприще. Я просто хотел бы разъяснить Лидии Афиногеновне, которая так болезненно все переживает, о каком наказании идет речь: исключить — значит отправить ребенка родителям, а не выбросить его на улицу. Повторяю, в данном случае я сомневаюсь, ибо еще не было таких примеров, когда ученик совершал побег только по вине педагога. Я готов основной голос отдать лечащему врачу. Если он скажет, что лечение ребенка окончено, следует отправить Капустина домой. Если нет... Да, едва не забыл, — добавил он. — Относительно Лидии Афиногеновны педсовет тоже должен вынести свое решение...

Далее педсовет стал походить на множество других совещаний педагогов. Говорили громко, горячо, к месту и не к месту, вспоминали случаи многолетней давности. Равнодушных не было. Каждый понимал, что в любую минуту в его классе может совершиться то же самое.

Завуч, выступивший в самом конце, поразил Лиду своим перевоплощением. Он сказал:

— Мы не обсуждаем сейчас работу нашей новой воспитательницы, но позвольте несколько слов... Лидия Аф-финогеновна, на мой взгляд, способный педагог, все свои силы и время она отдает детям. Ребята ее любят. Представьте себе такую картину: иду я мимо вешалки, слышу — спорят: «Если Лидь Фингенна приедет во вторник, я шоколадку тебе отдам! Если в среду — ты мне!» Вдумайтесь, товарищи, о ней спорят, ждут, а значит, и любят! Это отрадно видеть. Молодой воспитательнице обязательно нужно указать на ее промахи, но и помочь, ведь ей достались нелегкие, хотя и внешне благополучные дети... Мне лично по душе ее самокритичность, прошу занести это в протокол... Что же касается ученика Капустина, я склоняюсь к мнению большинства: исключить!

Последнее слово сказал врач, седой, с чапаевскими усами старик. Он доложил четко и недвусмысленно: Витя практически здоров, в дальнейшем лечении не нуждается.

Лида не помнила, как ушла с педсовета. Домой идти не хотелось. По привычке поднялась на второй этаж.

Девочки уже спали. За Лидино отсутствие вроде бы ничего не изменилось. Только Наташа Артюхина поменялась местами с Надей и теперь спала совсем далеко от Лены Сюй Фа Чан.

«Так и не помирились, — подумала Лида. — Значит, это у них серьезно».

Она прикрыла дверь, стараясь не скрипнуть. По пути подобрала невесть откуда выползшую черепаху, засунула ее в шкаф.

Из мальчишеской доносился шепоток. Лида заглянула туда.

Ее никто не заметил.

— Я сделал так... — услышала она голос Капустина. — Завязал глаза и пошел к обрыву... Думаю, если б слепой был — остановился бы? Или еще по слуху — как море шумит... Снял повязку — правда! На самом краю обрыва стоял...

— Ох ты... — протянул кто-то со вздохом.

— Да... Я всему научился! И ночью видеть... И шакалов пугать...

«Это он рассказывает, как путешествовал», — догадалась Лида.

На душе стало еще тоскливей. «Что я знала о тебе?! — подумала она о Вите. — Ходил, молчал, самый тихий был... А у тебя вон какая душа, не тихая!»

Ребята, видимо, почувствовав Лидино присутствие, юркнули под одеяло и артистично засопели носом.

«Кого я еще потеряю?» — невесело подумала Лида, останавливаясь возле Витиной кровати.

И она надолго задумалась, слушая, как знакомую мелодию, их почти ровное дыхание.

Она думала о том, что вот закончился один из многих не особенно примечательных дней. Лида пыталась разобраться во всем том смутном, что накопилось в душе, пыталась увидеть себя чужими глазами, впервые за все эти месяцы беспристрастно посмотреть на себя со стороны.

Вот она впервые идет в школу. Ей все нравится: чистота нешироких улиц, белые дома, увитые виноградной лозой, умиротворенное после недавнего шторма море. Лида с радостным ожиданием спешит к ребятам. Первое знакомство с ними, первая ниточка доверия...

«А что же дальше? — вспоминает Лида. — Когда же начало в душе накапливаться то смутное, от чего я никак не могу избавиться? С того ли дня, когда не захотела вступить в бой с нечестным человеком, а просто отмахнулась?»

Лида грустно улыбается. «Вступить в бой...» Высокие слова, а я их, недолго думая, к толстяку географу отношу... Что же это я? А может, и это должно называться боем? Или из отношений с завучем на душе осталось то, что не дает теперь покоя? Вот уж с этим-то человеком можно было бы начать бой!.. Начать... А он не вступает. И не просто из хитрости, а по той причине, что ему не за что драться! Осадили — он сдается ненадолго, а чуть подзабылось — снова живет, руководит людьми согласно своему характеру.

И какой тут может быть бой? Каждодневный, из-за мелочи, из-за каждой ведомости и любой нехорошей улыбки?

Или дождливый день, что «занозой» сидит в памяти... Когда воспитательница вела по лужам пятиклассников, они мокли, а она демонстративно шла под зонтиком... Да, конечно, их двадцать восемь. Конечно, над всеми не раскинешь одного-единственного зонта. Но зачем же демонстрировать свое равнодушие?! И я прошла мимо, не сказав ничего, и теперь эта «мелочь» тоже лежит на дне души...

Или педсовет...

Где моя решительность, умение отстаивать свое, дорогое и справедливое?

И все-таки, наверное, не это главное... То есть важны и эти мелочи, но и не только они! Не о Вите печалишься ты, а о своем поражении, как педагога... Витя здоров, уедет к родителям, а вот как ты оправдаешься перед собой, перед своей совестью, и где гарантия того, что этот случай не повторится?»

Лида сидела на жестком диванчике, не в силах двинуться с места, и не замечала, как идет время.

XIX

Витя уехал. Его место занял мальчик, прибывший из Заполярья. Новичка привезли ночью, поэтому Лида увидела его лишь тогда, когда класс собрался на утреннюю прогулку.

Рыженький мальчуган стоял в паре с Мишей Николаевым, глаза его были туго завязаны пионерским галстуком, а по губам блуждала доверчивая улыбка.

— Это как понимать? — спросила Лида.

— Новенький! — загалдели ребята, с нетерпением ожидавшие закономерный вопрос.

— А это? — Лида показала себе на глаза.

— Он моря сроду-роду не видал!

— Пусть, как рассказывал Капуста!..

— Оставьте, так лучше!

Лида только успевала поворачивать голову от одного к другому: говорили все разом. Наконец поняла.

— Хорошо, сказала она. — Пусть новенький останется с завязанными глазами.

Вести его под руку доверили Мише Николаеву, который только что оставил изолятор. За ними — гурьбой ребята. Впереди всех вертелся Косовский и командовал:

— Быстрее!!! Тише, здесь яма!

Лида шла позади всех и думала: «Не забыли Капустина... Сначала не замечали, потом дразнили... А теперь поступают так, как он когда-то им рассказывал. Непостижимый народ!»

Ребята подвели новичка к обрыву.

Юрка артистическим жестом сдернул с глаз мальчика повязку.

— Ух ты... — вырвалось у мальчугана громко и восхищенно,

Перед ним, насколько хватал взгляд, лежало безбрежное море.

Оно играло разнообразными цветами — от зеленоватого до розового. Необозримая голубая даль манила и зачаровывала. Где-то на краю горизонта тревожил голубизну лоскуток белого паруса.

Лида понимала, почему все застыли и примолкли: вместе с новичком они сами как бы впервые увидели эту неповторимую красоту.

«Милые вы мои... — растрогалась Лида. — Вот отчего вы спешили, вот почему повязка на глазах новенького... Хотелось именно так показать ему свое море».

— Лидь Фингенна, спустимся, а? — просительно предложил Миша Николаев, кивая на вертикальный обрыв.

Лида замотала головой.

«Хватит. Здесь уже вступает в закон главнейшая сила — страх за ваши руки-ноги... Хотя... по-человечески понятно и это: так хочется на глазах новичка доказать свою неустрашимость!»

— На футбол опоздаем, — желая отвлечь ребят, вроде бы невзначай сказала Лида.

Все оживились, забеспокоились: в этом году врачи впервые разрешили футбол. Семиклассникам. От шестого «В» в команду вошли Ирфан и Юрка Косовский, как хорошие и здоровые игроки.

— Айда! — раздались голоса.

И все отхлынули от обрыва. Лида облегченно вздохнула.

— Ну, давай знакомиться, — предложила Лида новичку. — Я — Лидия Афиногеновна.

— Ага, — согласно кивнул головой мальчик. — А я Кирей.

— Кирилл? — улыбнулась Лида.

— Ага. Кирей.

Лида положила руку на его плечо. Какой же он покладистый и все-таки упрямый...

— Тебе нравится здесь? — спросила она.

— Ага. Плохо, санок нет, — ответил он.

— Юг, Кирюша! Здесь снегу и не бывает. Ты огорчен?       

— Ага! Да и то: перед отъездом накатался, все мослы оббил, — сообщил Кирей.

«Ага»? — с облегчением подумала Лида. — Твое «ага» просто звук — не слово. Ну, тогда будет понятнее».

— Футбол видел? — спросила она.

— Ага! Никогда не видел.

— Ну, ничего, это дело поправимое... Пойдем скорее, я тебе на поле расскажу, что к чему...

И они прибавили шагу.

Юрка и Ирфан примчались на стадион первые. Вскоре подошли остальные. Девочки расположились стайкой. Кирей жался к Лиде.

Лида взглянула на него. Он не проявлял ни малейших признаков азартного волнения, которым были заражены все ребята.

— Держись, ребя-я! — завопил кто-то рядом.

Кирей вздрогнул и прижался к Лиде. Она погладила его по плечу: ничего, привыкай...

Через несколько минут на поле завязалась ожесточенная борьба. В воротах шестого «В» стоял гордый, несокрушимый Ирфан, защищая их не столько мастерством, сколько всем своим телом. Между ним и воротами противника метался беспорядочный, на первый взгляд, клубок из мальчишеских тел, который изредка распадался от свистка судьи.

Вдруг у ворот, которые защищал Ирфан, произошла свалка, и оттуда донесся чей-то пронзительный крик:

— Ой-ей!

— Что такое?! — Лида бросилась на поле.

На земле корчился Юрка Косовский. Лицо его было бледно, испуганно, глаза сухи и широко открыты.

— Юрка, ты что это? — в отчаянии спросила Лида.

Он корчился и не отвечал.

— Ничего страшного, — успокаивал Лиду учитель физкультуры.

Лида его не слышала. Она взяла Юрку на руки и понесла в санчасть.

«Что же такое с ним? Только бы не перелом и не сотрясение...» — думала она по дороге.

В санчасти никого не было — перерыв. Тогда Лида открыла ближайший класс. Усадила Юрку на парту.

И только теперь разглядела. Оказывается, он глубоко рассадил коленку.

— Сейчас, сейчас, — успокаивающе говорила Лида, доставая из аптечки бинт, йод, вату.

Быстро намотала вату на ученическую ручку, обмакнула в йод.

— Сейчас промоем... — сказала Лида и взглянула на Юрку.

Косовский глядел на нее затуманенными от страха глазами. Лида не подозревала, что Юрка может так сильно бояться!

Лида осторожно провела ваткой по краю раны.

Худенькая Юркина нога задрожала, но он не отдернул ее.

И вдруг Лида заметила, что он плачет. Крупные слезы одна за одной катились по его лицу. Он изо всех сил старался сдержаться, даже голову запрокинул, но слезы катились все быстрее.

Лида торопливо забинтовала ногу и привлекла мальчика к себе:

— Ну вот и все, футболист мой маленький, все позади... Не плачь.

Он вдруг высвободился и злым и жалким голосом прошептал:

— Расскажете... что плакал — убегу! Капусту нашли, меня не найдете...

— Ю-ю-ра... — огорченно протянула Лида.

— Убегу! — повторил он.

Сколько же самолюбия и гордости накопилось в его душе, чтобы даже в минуту боли помнить обо всем этом!..

«Матери бы такого не сказал. Наплакался бы вволю, сколько хотел, — горько подумала Лида. — А я все-таки для него только воспитательница. Чужой человек. Выходит, так...»

— Ну-ка, наступи, — сказала она.

Юрка встал, попробовал ногой, как пробуют, холодна ли вода. Но боль пронзила его, и он сел.

Тогда Лида снова взяла его на руки — он молча согласился — и понесла его в спальню.

XX

С появлением Кирея в шестом «В» авторитет и власть Косовского заметно пали. Кирей привез с собой игру.

Сначала Лида не обратила на нее внимания. Разве плохо, что слабенький, малоподвижный Кирей просит разбудить его минут на пять раньше других? Хочет управиться с утренним туалетом и уборкой, не отстать от других...

 Лида будила. А когда она выходила из палаты, он притаивался в постели и ждал того момента, когда откроются глаза соседей. Тогда он оглушительно орал:

— Мой солдат! Мой солдат!

И успевал «засолдатить» трех-четырех мальчиков.

Вокруг него тоже раздавались запоздалые крики «мой солдат!», а Кирей мог спокойно наблюдать за всем происходящим и не волноваться.

Лида, мало вникая в подробности игры, будила девочек и помогала заплетать им косы.

Возвращаясь к мальчишкам, она заставала такую картину: Кирей, одетый, застегнутый, в выглаженном пионерском галстуке, сидел у подоконника и читал книгу. Постель у него была аккуратно заправлена.

А рядом копошились несколько ребят, торопясь справиться с уборкой комнаты.

— Молодец, Кирей! — хвалила его Лида. — А вы? Что же отстаете?

Мальчишки понуро молчали.

Но через день-два Лида присмотрелась и поняла: всю работу Кирея выполняли его «солдаты».

«Ах, ты, маленький эксплуататор!» — рассердилась Лида.

Но сладить с Киреем не могла. Игра полюбилась. «Мой солдат!» стали кричать по утрам и девочки. Жаждой повелевать, властвовать заразились все в классе.

«Ну, ладно, — решила Лида. — Кирей привез эту игру, он первый и должен отказаться от нее!»

На другой день, как обычно, Лида стояла над его кроватью и против воли любовалась его лицом, хитроватым даже во сне.

 В репродукторе что-то защелкало и зашипело. Через мгновение голос школьного радиста на фоне музыкального сигнала побудки возвестил:

— Доброе утро, дорогие ребята!

В одну секунду вокруг Лиды все встало вверх тормашками. Замелькали босые ноги, подушки, кто-то, захлебываясь от спешки, завопил: «Мой солдат!»

Лицо Кирея дрогнуло, и он открыл глаза, из которых полилась на Лиду хитроватая голубизна.

— Мой солдат, — тихо сказала ему Лида, встретившись с ним взглядом.

Кирей сначала удивился, но потом расплылся в доверчивой улыбке:

— Ага! А вы тоже?..

— Тоже! — улыбнулась ему в ответ Лида. — Вставай, мой солдат. Как старший по званию, я приказываю тебе выдраить этот отсек... — она показала на пол.

Кирей вскочил и побежал в умывальник.

— А меня Лидь Фингенна засолдатила! — с гордостью сообщил он всем.

— Уй ты! Врешь!

— Ага! Пол велела мыть. Пропусти! — и Кирей без очереди протиснулся к раковине.

Он едва успел вымыть пол. На зарядку опоздал. Взмок, как мышонок. Но из игры не вышел.

На другой и на третий день повторилось то же самое. Лида неотступно и зорко стояла у его кровати.

Кирею это перестало нравиться. Он поскучнел. Еще бы! Раньше он все утро читал книгу, а другие работали. Теперь же приходилось заправлять постель, чистить умывальник, орудовать шваброй.

И он стал соображать, как бы избавиться от игры, обернувшейся против него.

— А что, ребя, скучно все засолдативать да засолдативать! — как-то сказал он ребятам. — Надоело! То ли дело «слеп»!

Неизвестно как, но Кирей сумел доказать ребятам, что «мой солдат» устарел и в моде давным-давно этот самый «слеп».

Игра с таким странным названием оказалась похожей чем-то на старинные городки. Только сооруженьица выстраивали из железных пробок от бутылок с газировкой. Битой служила плоская, в ладонь, железка. Недолет — «слеп»! Перелет — «слеп»!

Кто попал — забирает пробки себе...

«Мой солдат» стал слышаться все реже и, наконец, пропал совсем.

Так, в маленьких, быстро забываемых победах и навсегда остающихся в памяти поражениях шли дни.

Лейтенант Гуляев так и не написал, не приехал навестить ни Лиду, ни Капустина. Лида перестала ждать от него письма.

Зато Витя все-таки прислал письмо.

«С приветом к вам Витя Капустин! Третью четверть я окончил не очень хорошо, но стараюсь, чтобы двоек не было. Здоровье у меня хорошее. Лидия Афиногеновна, я очень жалею, что уехал от вас, но это получилось ненарочно. Посылаю в подарок корабль, я его сам рисовал и сам видел.

Ваш бывший ученик Витя К.».

Год подходил к концу…

Лида никак не могла представить себе, что через какое-то время шестого «В» не будет. Что он никогда не вырастет в седьмой «В», в восьмой, а навсегда для нее останется только шестым «В». Это казалось странным и жестоким.

«Кто же я? — в грустные минуты все чаще думала Лида. — Временная учительница? Если бы кто-нибудь знал, как трудно и обидно быть временной учительницей!»

Приближался прощальный для СЛШ день: вот-вот «санаторка» сорвется с насиженного места... Привычные прямоугольники рассыплются, растворятся в других классах и других школах. Не станет коллектива. Не будет дружины с ее отрядами. Останутся только стены и учителя, ожидающие новых ребят, неизвестных им и таких далеких, чтобы лепить из них новый коллектив. Новую дружину.

Останется неласковый директор... Останется Богдан Максимович. Он прочно занимает место завуча, дорожит им и сделает все, чтобы его должность была всегда при нем. Останутся и толстяк географ и Мария Степановна. И Лида, от которой будет зависеть, потеряет ли она «строгость души» или сможет давать бой людям и обстоятельствам?

«Санаторка» уже давно привыкла к своей судьбе полустанка. Но для Лиды это было впервые и потому мучительно.

Она приготовилась к долгой и радостной жизни вместе с шестым «В». Она собиралась разгадать, что же такое таится за нескончаемой улыбкой Лены Сюй Фа Чан?.. Она мечтала воспитать в Косовском по-настоящему сильного человека с добрым сердцем... Она думала о Кирее, гадала, как же будет вести себя дальше эта простодушно-хитрая личность?

Она строила планы, создавала воспитательные проекты, собираясь строить здание по всем правилам, на века, на удивление...

А ей сказали:

— Двадцатого отправка!

Лида опешила:

— То есть как?

— Обыкновенно. Готовьте на детей документы.

Весь день Лида ходила сама не своя. Все валилось из рук. И домой пришла как во сне.

— Заболела? — с тревогой спросила тетя Зина.

— Не знаю... — ответила Лида, как в забытьи. — А я ничего теперь не знаю...

— Иди ляг! Может, пройдет...

Лида побрела в свою комнату. Не раздеваясь, бросилась на «диван-с-кроватью».

Хозяйка пришла следом.

— Ай лейтенант что написал? — участливо спросила она.

— Он вообще не пишет. Я вам так... наболтала тогда, — не поднимая головы, тихо ответила Лида.

Тетя Зина замолчала. Это было не похоже на нее. Должно быть, и она почувствовала, что лучше всего сейчас Лиду не трогать.

Она включила вентилятор и направила прохладную воздушную струю на голову Лиды. Потом, коротко вздохнув, ушла.

Лида не шевельнулась. Она чувствовала себя опустошенной. У нее было такое ощущение, как будто ее в чем-то обманули.

 «Надорвешь себе сердце...» — вспомнила она.

Да уж лучше надорвать, чем чувствовать вот такую опустошенность и знать, что все самое дорогое в ее жизни временно. И к чему эти ее ночные раздумья, ее желание совершенствоваться, когда все временно!.. Временно...

В этот вечер маленький домик, на украинский лад побеленный снаружи, был не по-хорошему тих. Не зажигался свет. Казалось, людей в нем нет, а если и есть, то невеселые, будто в большой беде.

XXI

Лида собирала чемоданчик. Мыло, полотенце, расческу... Всякая мелочь поместилась легко, и еще оставалось много свободного места.

Через час от «санаторки» должны были тронуться автобусы, целый караван автобусов, и Лида торопилась.

Под руку попалась фотография актрисы. «Подарю Наташе... Она собирает. Пусть это будут наши последние «спички».

И она положила фотографию сверху, чтобы ее легко было достать.

Без стука вошла тетя Зина. Глаза ее светились странно-радостно.

— Там... военный, — сказала она деликатно. — Тебя спрашивает...

— Военный?.. — Лида пожала плечами. — Какой еще военный?

Не торопясь, она закрыла чемоданчик. С минуту постояла в задумчивости, словно прощаясь с чем-то невидимым, уходящим навсегда. Она вернется сюда через неделю, но совсем другим человеком. Значит, все равно прощаться надо сейчас и навсегда.

Невесело улыбнувшись отражению в зеркале, перед которым она любила проверять тетрадки, Лида взяла свой легкий багаж и вышла.

От угла до угла на улице беспокойно ходил высокий человек в офицерской форме.

Лида пошла прямо к нему. В какой-то миг у нее дрогнуло сердце. И с каждым шагом, с постепенным узнаванием, в ее душе возрождалось что-то забытое, отсеченное как ненадежное. Возрождалось стремительно и сильно, потому как в сердце человека надежда никогда не умирает до конца.

— Гуляев! — узнав окончательно, позвала Лида.

Он резко повернулся и пошел навстречу.

— Здравствуйте, вы... ко мне? — спросила Лида, чувствуя, что рада, до неприличия рада его появлению.

— Да... Вырвался вот...

Они остановились друг против друга и замолчали, не зная, о чем говорить.

«Худой какой... И веснушки... Глаза усталые, как от бессонницы...» — думала Лида, украдкой разглядывая его лицо.

Гуляев, напряженно улыбнувшись, наконец, спросил:

— Не ждали?

— Нет, — призналась Лида.

— А я писал... Думал, заеду сам, если... То и писать больше не буду.

— Писал?! — удивилась Лида, погружаясь в какую-то прочную, долгожданную радость.

— Ну да! Школа номер один.

— И все?

— И все.

Запоздалое сожаление наполнило Лидину душу: все эти месяцы она могла бы получать письма...

— Ошиблись, — сказала она. — У нас школа особая, санаторно-лесная, хоть и под номером один. Понимаете?

Он обескураженно улыбнулся.

Они снова замолчали.

— Пойдемте? — вдруг предложил Гуляев. — Что же мы стоим на одном месте?

— Ох! — вспомнила вдруг Лида и испуганно посмотрела на часы. — Что же делать? Я... уезжаю. Немедленно. Извините.

— Как... так? — погаснув, тихо спросил Гуляев.

— Ребятишек по домам везу. Они ждут. Слышите?

Со двора школы неслись низкие призывные гудки.

— Вы пишите, я буду отвечать обязательно! — торопливо говорила Лида. — Как же так все неловко получается... Не сердитесь, пожалуйста, мне нельзя... иначе.

Гуляев официально и торжественно пожал руку, попрощался.

«Ведь не напишет больше...» — с какой-то пронзительной грустью подумала Лида, но медлить было нельзя.

Она еще раз встряхнула протянутую руку и пошла не оглядываясь.

Он постоял немного, поглядел, пока она не скрылась за поворотом, поправил ремень и тоже пошел с перекрестка.

XXII

Почти без остановок на Север двигался специальный поезд. В ресторане варили манную кашу, супы, жарили котлеты, кипятили молоко.

Проводники, помня случай, когда кто-то из ребятишек высунул руку с галстуком из окна и остановил поезд, велели воспитателям на время поездки собрать пионерские галстуки. В Лидином купе стало красно, как на поляне в июльский день.

К концу поездки Лида валилась с ног от усталости. Шестой «В» еще был классом, и до последней минуты в нем бурлила жизнь.

Ирфан выдавил стекло в кипятильнике... Мальчишки не желали мыть ноги и руки... Кирей собирал на память гривенники...

Лида пробовала соблюсти привычный режим. Укладывала на «тихий час» и ходила по купе, проверяя, все ли спят.

Но было уже видно, как на глазах ежеминутно ломались с таким трудом привитые привычки. Ребята льнули к окнам, хором читали названия знакомых станций и задавали один и тот же звенящий вопрос:

— Скоро, а?

Лида видела спины, прижавшиеся друг к другу, и не трогала никого. Она понимала: все на свете бессильно, когда души подростков, приближающихся к родному дому, заполнены нетерпением.

Она только все смотрела и смотрела на них и делала замечания уже по инерции:

— Кирей, отдай чужую подушку. Зачем тебе две?.. Лена, ты опять забралась наверх? Слезай, упадешь...

Собственный голос казался чужим, лишним. Иногда мелькали мысли о жестокости, эгоизме ребят. Она отгоняла их и шла к Надежде Федоровне за поддержкой.

Старая учительница сидела у окна и по-домашнему спокойно вязала кофточку.

— Хотите поучиться?

— Нет...

— Что с вами?

Лида села поближе.

— Скажите, Надежда Федоровна, такое... каждый год происходит?

— Что?

— Поезд...

— Конечно! — с довольным видом отвечала Надежда Федоровна. — Нам выделяют специальный состав, самый лучший!

— Я не об этом. Вы прощаетесь... каждый год? Как вы можете?

— А-а, — поняла Надежда Федоровна. — Мы уж, Лидочка, привыкли. Поначалу грустновато было. А теперь!.. Мы ведь оздоровители, не совсем обычная у нас педагогика.

— Да... — говорила Лида. — Это верно. Но… смогу ли я?

— Сможете, — ободряла ее Надежда Федоровна. — Просто за год придется делать много больше, чтобы не огорчаться, что ничего не успели. Сможете!

— У-ухта! — объявила в коридоре проводница.

Лида поспешила в свой вагон.

Шестой «В» отпрянул от окон — и в тамбур.

— Ребята, ребята! Выходить организованно! На платформе не расходиться! Всем быть около меня! — стараясь преодолеть голосом шум, просила Лида.

Вагоны, качнувшись в последний раз, мягко остановились. Лида, прижимая к себе папку с документами, спрыгнула на перрон после проводницы.

— Ко мне! Ко мне! — командовала она.

Ребята подчинились ей по старой привычке.

Лида очутилась в самом центре своего класса. Гладила кого-то по плечам, кому-то говорила ласковые слова, кому-то застегивала воротник рубашки... В горле у нее остановился комок.

Она встретила понимающий взгляд Наташи Артюхиной и попыталась улыбнуться.

Наташа, догадавшись, что творится с воспитательницей, вдруг бросила свой чемодан и кинулась Лиде на шею.

Неожиданно, все нарастая, издали донесся шум. И через мгновение и Лида и ребята очутились в тесной, вразнобой шумящей толпе.

— ...Мама!

— ...Сыночек, дорогой мой!

— ...А где папа?

— ...Ребята, скорей в автобус!

Родители, родственники, какие-то все незнакомые, чужие и шумные люди расхватывали ребятишек и уводили с собой.

Не успела Лида опомниться, как осталась совершенно одна. Она растерянно оглянулась.

Никого.

Какая неестественная пустота!

Не так она себе все представляла! Думала, что будет по одному, с жалостью расставаясь, передавать каждого своего ученика родителям и рассказывать, как их ребенок вырос, как он перестал, наконец, картавить, как трудно было заставить его есть морковку и глотать антибиотики, как улучшилось его здоровье...

Она знала про них все-все! В кожаной папке она везла их рентгеновские снимки, которые собиралась показать с гордостью... Она везла много хороших слов, которые кто-то должен был выслушать...

Но, видать, не судьба.

Как потерянная, Лида побрела вдоль вагонов. Таких притихших, одиноких вагонов.

Временная учительница... Она плакала, не стыдясь никого, ничьих глаз, да и кто мог ее теперь видеть?

В душе что-то перерождалось наново. Неосознанная обида затихала, и пробивалась радость за ребят, за их встречу с матерями, за себя, понимающую все это...

Возле одного вагона ее окликнули:

— Лидочка!..

Лида остановилась и подняла голову. В тамбуре стояла Надежда Федоровна.

— Сдали своих? Залезайте! У нас представитель облоно сидит, агитирует сегодня же набирать новых ребят...

Лида покачала головой, ничего не ответила и так же медленно пошла мимо.

© Каленова Тамара 1970
Оставьте свой отзыв
Имя
Сообщение
Введите текст с картинки

рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:




Благотворительная организация «СИЯНИЕ НАДЕЖДЫ»
© Неизвестная Женская Библиотека, 2010-2023 г.
Библиотека предназначена для чтения текста on-line, при любом копировании ссылка на сайт обязательна

info@avtorsha.com