Наша классная руководительница Юлия Васильевна волновалась, где нас поселят: дадут ли места в гостинице или наплыв туристов будет такой, что нас разместят в какой-нибудь школе. Танина мама, Лидия Михайловна, которая сопровождала нас по поручению родительского комитета, говорила, что это ничего, если даже в школе, лишь бы близко от центра.

— Невский проспект! — произносила она с таким выражением, словно уже в самом этом словосочетании таилась красота.

— Невский — обязательно! — отвечала ей Юлия Васильевна и, в свою очередь, мечтательно произносила:

— Петропавловская крепость!

— Обязательно! — восклицала Лидия Михайловна и тут же предлагала: — Эрмитаж!

Это немного напоминало игру в города или еще другую, под названием «грузим корабль».

Мы все собрались в одном отделении плацкартного вагона. Мимо нас ходили, шныряли, бегали мальчишки и девчонки из других групп — весь поезд был набит школьниками-туристами.

Я смотрела в окно. В темном стекле четко отражалась вся наша компания — три мальчика, семь девочек и двое взрослых. Но я смотрела не на всех, а только на Сережу Кузнецова.

Лидия Михайловна рассказывала про экскурсовода, который был у них несколько лет назад в Суздале.

— Такой замечательный экскурсовод! — вспоминала она с восторгом. — Так он нам все детально объяснял! И эпоху, и художественные особенности.

— От экскурсовода очень многое зависит, — соглашалась Юлия Васильевна.

— А вот для меня, например, — сказала я, — самое интересное — удрать от экскурсовода и самой все смотреть.

Все удивились — не тому, что́ я сказала, а тому, что я вообще выступила со своим мнением. Я и сама удивилась. Наверно, обстановка подействовала. Уютный домашний халатик Юлии Васильевны придал смелости.

— Ну что ты! — возразила Таня. — Без экскурсовода ходишь — глазами только хлопаешь. А он все расскажет.

— А я не люблю, когда мне рассказывают. Я люблю сама все прочувствовать. А экскурсовод долбит-долбит: «Ах, взгляните, какая поэзия красок! Какая музыка линий!»

Я сознавала, что говорю что-то не то, но не могла остановиться и добавила:

— Это все равно как на уроках литературы: когда Ирина заставляет восхищаться образом Татьяны — меня начинает мутить.

Туг мне показалось, что уютный домашний халатик Юлии Васильевны — всего лишь маскарадный костюм и что вот сейчас Юлия Васильевна примет свой обычный облик учительницы и строгого классного руководителя.

— Нет, Катя, это ты напрасно! — сказала она обиженно. — Ирина Ивановна — опытный преподаватель, и не надо! Не надо! И вообще, говорить в таком тоне об учителе — бестактно.

Я молча катала по столику мандарин. Остальные тоже притихли, почувствовав перемену в настроении Юлии Васильевны. И вдруг Сережа Кузнецов сказал:

— А я согласен с Катей. Я тоже не люблю насильственной информации. Произведение искусства должно действовать эмоционально. А когда его разжуют, а потом дают разглядывать разжеванные куски — от этого и вправду мутит.

Я почувствовала, что мои щеки ну просто пылают. Сережа меня поддержал! Самый умный мальчик из всех трех восьмых!

Давно уже отспорили про экскурсоводов и говорили на другие, спокойные темы: об Ирине Родниной и Александре Зайцеве, о фантастике Стругацких. А я молчала и смотрела в стекло на Сережино отражение. И в глубине души как будто звенел колокольчик.

Юлия Васильевна зря волновалась — нашу группу встретили, предоставили два номера в гостинице, недалеко от центра. Каждое утро к подъезду гостиницы подъезжали экскурсионные автобусы. Нас возили по городу, и девушка-экскурсовод очень интересно рассказывала про архитектурные памятники. Мы видели Дворцовую площадь, Марсово поле, Смольный, нас водили в Эрмитаж. В голове моей звучали красивые названия и имена — Советская, Литейный, Росси, Кваренги, Фальконе... Но все, что я видела и слышала, я воспринимала как бы через Сережу. Он был такой умный! Он сказал о картине Рембрандта: «Какая богатая палитра!» — а я не знала, что такое палитра, а спросить постеснялась. Он отозвался об одном здании: «Чистейший ампир!» И я восхищенно согласилась: «Да-а!» — хотя понятия не имела, что такое ампир. Но раз Сережа так считает, так оно и есть. Колокольчик в моей душе звенел и звенел, и сквозь этот звон каждая фраза, которую произносил Сережа, казалась мне гениальной.

Иногда — это были счастливые минуты! — он обращался прямо ко мне, а однажды, в Русском музее, как-то получилось, мы одновременно отошли от группы и стали ходить по залам вдвоем. Правда, очень скоро нас разыскала Юлия Васильевна и пригнала обратно, как отбившихся гусят. А все же, хоть недолго, мы побывали вдвоем. Мы стояли перед картиной Айвазовского «Девятый вал», и я думала, что с радостью согласилась бы вот так оказаться посреди бушующего моря на обломке мачты, если за этот же обломок будет держаться Сережа. Ну, конечно, с условием, что нас спасут.

В автобусе он обычно сидел за моей спиной, положив руки на спинку моего сиденья, и если бы я откинулась, то могла бы коснуться его рук. Но я боялась откинуться, я готова была вообще сползти на самый краешек сиденья, лишь бы он не убирал рук. Я смотрела на замерзшую Неву, на тонкий шпиль Петропавловской крепости, на спокойных каменных львов, но видела все это как бы сквозь Сережин профиль, и колокольчик в моей душе звенел и звенел.

— ...Поднимите руки, кто был в Ленинграде! — сказала Ирина Ивановна. — Так. Будете писать сочинение на тему «Мои ленинградские впечатления». Постарайтесь вложить побольше чувства. Собственного, так сказать, отношения. Объем — две страницы. Предложения старайтесь давать развернутыми, и чтобы не меньше десяти примеров на согласование, управление и примыкание. Задание ясно? Начинайте. Те, кто не был в Ленинграде, пишут «В чем трагедия Печорина». Грамматическое задание то же самое.

...В последний наш ленинградский вечер Юлия Васильевна вдруг сама предложила:

— Пойдемте побродим по вечернему Ленинграду!

Снежинки кружились над конями Аничкова моста. И мне было так жалко, что завтра я уеду от этих коней, от ленинградских вечерних огоньков и ленинградских снежинок, от всего, от всего... У меня было такое чувство, словно я оставляю в Ленинграде кусочек своей души.

И обо всем этом рассказать Ирине? Да еще и чувства вложить в формы согласования, управления и примыкания? Ни за что!

И я пишу:

«На зимних каникулах мы были в Ленинграде. Мы провели там восемь дней. Мы посетили следующие исторические...»

Я леплю фразу к фразе, одну тусклее другой. Отгораживаюсь от Ирины забором из сухих, ничего не выражающих слов. Пишу и посматриваю на Сережу. Мне удобно на него смотреть: он сидит на второй парте у окна, а я — на третьей, в среднем ряду. Сережа задумчиво грызет ручку. Он-то напишет, как всегда, блестяще. Ему-то что!

...Через неделю Ирина возвращает нам сочинение. У меня тройка с минусом.

— Скучно, сухо, информационно! — говорит Ирина, возвращая мне тетрадь: — Не сочинение, а докладная записка.

Она берет следующую тетрадь и смотрит на Сережу.

— Что с тобой, Кузнецов? — говорит она. — Где чувства! Где собственное отношение к пережитому? Где все это? Можно подумать, что вы сговорились с Катей Ивановой! Возьми тетрадь! Тройка. И то лишь из уважения к твоим прошлым успехам по литературе.

— Ты что улыбаешься? — толкает меня моя соседка Таня.

А я не могу не улыбаться. Губы сами расползаются. Даже в носу щекочет от счастья. Мне хочется заорать, закружиться! Вот сейчас подниму руку и скажу: «Ирина Ивановна! Можно, я вас поцелую?»

Ирина поправила очки, взглянула на часы и сказала:

— Переходим к новой теме. Катя, опусти руку и не вертись. Ничего, дотерпишь до перемены.