Это был мальчонка лет девяти, мелкорослый, молчаливый, с мечтательными грустными глазами.

Эти глаза поражали — глаза взрослого человека, прожившего тяжелую и тревожную жизнь. В детдоме что дети, что воспитатели не очень его любили. Дети — за угрюмую нелюдимость, воспитатели — за постоянно причиняемые хлопоты. Без конца переводили его из группы в группу, зорко следили, как бы он куда-нибудь не улизнул, особенно во время прогулок или экскурсий. Иначе... Кто знает, что иначе случится? Предположений можно было строить сколько угодно. А работа оставалась работой. 

Его не прельщали, как других детей, ни игрушки, ни песни, ни разные забавы. Видимо, у него имелось о них свое мнение, но он не выдавал его никому.

Не однажды пробовал он бежать, только всякий раз его ловили и возвращали обратно. Да, никто из детей не причинял воспитателям столько хлопот. Поэтому, когда меня известили, что он будет в моей группе, не могу сказать, чтобы я пришла в восторг. Что ж, подумала я, коли вступил в круг — пляши. На службе не очень-то покапризничаешь, если что-то тебе даже и не нравится. Тем более когда ты в своем деле еще новичок...

Я увидела его в первый раз после одной из неудачных попыток удрать. Он сидел в комнате один-одинешенек и что-то малевал в школьной тетрадке. На скрип двери он даже не обернулся, и было непонятно, чем это вызвано — сосредоточенностью или просто безразличием.

— Рома, это Анна Александровна, твоя новая воспитательница, — представила меня Анастасия Петровна, директриса, женщина энергичная, властная, о которой говорили, что она знает детскую душу как свои пять пальцев. Еще до того, как я приступила к работе, она подробно объяснила, что мне предстоит на новом поприще.

О парнишке, который сидел передо мной, рассказывали не бог весть какие приятные вещи, но я в своем воображении представляла его другим — так что даже была несколько разочарована, когда его увидела.

Но разве не бывает так, что лицо человека говорит одно, а сердце прячет другое? Бывает... Ну, положим, лицо. А глаза? И они иногда обманывают. Но это же ребенок... До сих пор я не встречала детей, глаза которых лгут.

Слова директрисы оставили мальчика равнодушным. Он продолжал заниматься своим делом, не обращая на нас никакого внимания.

— Нужно встать, когда с тобой разговаривают взрослые, — сделала ему выговор директриса.

Мальчик медленно поднялся, не скрывая своего недовольства тем, что его оторвали от работы, и принялся чертить ногтем на стене.

— Не царапай стенку. Повернись и скажи «добрый день».

— Добрый день, — промямлил он, не поднимая глаз.

— Разрешите мне побыть с ним одной, — шепотом попросила я Анастасию Петровну.

Она недоуменно на меня посмотрела, но вышла.

Когда мы остались с глазу на глаз, он тотчас же повернулся спиной и занялся своим делом. Я ничего не сказала, села у другого конца стола и начала рисовать на полях старой газеты. Мои графические способности весьма скромны, но в тот момент я почему-то решила, что покамест у меня нет иного средства завоевать его доверие.

Некоторое время мы оба молчали. Солнечные лучи играли на потолке в прятки. Муха, запутавшись в паутину, отчаянно взывала о помощи. Рома продолжал заниматься своим делом, как будто рядом никого и не было.

Вскоре, однако, я поняла, что мое присутствие его смущает. Его выдавало напряженное дыхание, а иногда он поглядывал на меня уголком глаза.

— Хочешь посмотреть? Иди сюда, поближе, — сказала я.

Он еще раз взглянул на меня своими большими задумчивыми глазами и смущенно спросил:

— А что вы рисуете?

Я не рисовала ничего определенного, я водила карандашом просто так. Но, зная, как в его возрасте бредят самолетами и притом реактивными, без колебания ответила:

— Реактивный самолет.

Моя шитая белыми нитками ложь не произвела желаемого эффекта. Даже не сдвинувшись с места, он сказал почти шепотом:

— А я знаете что? Цветок, фиалку.

Я была удивлена и обрадована. Цветы я умела рисовать лучше всего. Я могла их намалевать сотню, тысячу — сколько душе угодно. Для меня это не составляло никакого труда. Стебелек, прямой или кривой, сверху маленький кружок, вокруг него пять или шесть побольше — и готово.

Я мигом набросала несколько ромашек и протянула ему свою газету.

— На цветы я мастер, — похвалилась я самодовольно, — глянь-ка!

Он приблизился, посмотрел. Его глаза вдруг заискрились, словно в них зажглось маленькое солнце. Губы растянулись в улыбке.

— Разве это цветы? — спросил он безжалостно.

— Цветы, — подтвердила я.

Он весело рассмеялся.

— Дайте я покажу, как это делается.

Я уступила ему свое место. Он провел несколько легких линий одним карандашом, потом другим, и у меня на глазах, как по волшебству, вырос живой цветок.

— Похож? — спросил он меня с нетерпением.

— Похож.

— У меня цветы всегда похожи.

Глаза его дерзко и радостно горели. Он не выглядел больше робким. И когда мы через некоторое время расстались, мне показалось, что я начинаю завоевывать его доверие.

В последующие дни я старалась изо всех сил. Я старалась больше бывать с Ромой, рассказывала ему разные истории и проявляла живой интерес к его рисункам. И старания мои не пропали даром. Со мной он был более приветлив, чем с другими, не так робел, а при встречах иногда улыбался, как улыбаются старому приятелю.

Все находили, что он изменился, что он теперь не такой дикий и нелюдимый, как прежде, что он начитает слушаться. И это признавали моей заслугой.

...Произошло это летом, после полудня. С утра мы сажали деревья. Кое-кто из ребят поотстал, а те, кто кончил раньше, затеяли игры. Двое озорников впрягли майского жука в тележку из спичечной коробки.

Я безучастно смотрела на детей, устроившись под старым орехом. Меня охватило то близкое к оцепенению состояние сонливости, когда не хочется и рта раскрыть. Я давно уже не занималась физической работой и чувствовала себя разбитой. Болели все кости. Зато я вкусила радость человека, который после трудового дня валится в траву, сознавая, что время потрачено не напрасно. Мне было хорошо. И, может, несмотря на страх перед начальством и веселый шум детей, я так бы и уснула под орехом, если бы не одна фраза, сразу прогнавшая и сон и усталость.

— А Рома сбежал, — сказал кто-то поблизости.

Я вскочила, как от удара током, все еще не сознавая, насколько это известие касается меня.

— Как убежал?

— Ножками...

— Не может быть!

— Как на грех, этот парень всегда убегает без спросу...

Передо мной стоял п иронически улыбался Сэлэмурикэ, руководитель второй «б» группы, той самой группы, откуда Рома бежал в предпоследний раз. Я пропустила колкость мимо ушей и кинулась выяснять подробности. Дело в том, что Ромы не было с нами в поле. Подошла его очередь дежурить в столовой. И ведь я была предупреждена, что его нельзя оставлять без надзора... «Дура!» — на чем свет стоит бранила я себя по дороге в детдом.

Я искала его до поздней ночи. Звонила в соседние села, просила, чтобы задержали беглеца. Я искала и расспрашивала, я терзала телефон безо всякой надежды, что когда-нибудь найду мальчика.

Говорят, находит тот, кто верит, что найдет. Я не верила и все же нашла. Я нашла его на другой день вечером, далеко от дома, у лесника.

Когда я вошла в сторожку, он стоял спиной к двери и пристально разглядывал какую-то точку на потолке.

— Рома?!

Он вздрогнул. Вид у него был жалкий и испуганный.

Я обнимала, я ласкала его, забыв все правила педагогики.

— Сбежал? Зачем? Плохо тебе у нас?

Он отрицательно замотал головой, но не сказал ни слова.

— На этот-то раз из-за чего?

— Так, — чуть слышно ответил он.

— Плохо кормят?

— Нет.

— Мало игр?

— Нет.

— Тебя бьют, обижают?

— Нет.

— Ну так чего же ты?

Он смотрел на меня недоверчиво, пытаясь освободиться из моих объятий.

— Вы хитрая. Сами спрашиваете, а потом все расскажете Анастасии Петровне.

— Не скажу.

— Знаю я...

— Что, что мне сделать, чтоб ты поверил?

Он был упрямее, чем я предполагала. Я выпустила его с мыслью, что директриса права, что мне еще предстоят с ним хлопоты. Как я досадовала тогда на себя, на него, на весь мир! Стояла столбом посреди комнаты, не зная, что и придумать, что сделать, только бы он понял: я не хочу ему плохого, он мне дорог...

Мои думы прервал голос Ромы:

— Говорите, не скажете?

— Нет.

— Честное слово?

— Честное слово...

Он нерешительно взял меня за руку, подвел к окну и тихо сказал:

— Знаете, по ту сторону леса есть холм. За ним снова лес. И снова два холма. И там наше село.

Потом глубоко вздохнул, задумчиво помолчал несколько минут и, припав лбом к прохладному стеклу, продолжал еще тише:

— На околице села растет вяз. Высокий, ветвистый. Хочу его увидеть. Очень хочу...

Я окаменела, не находя что сказать. Если бы он сообщил мне, что хочет совершить путешествие вокруг Земли или полететь на Луну, я была бы поражена куда меньше. Столько раз бежать, терпеть такие невзгоды из-за какого-то дерева? Но... кто знает, что вызывает у него в памяти этот вяз, почему он стремится к нему с таким неистребимым упорством. И я предложила ему:

— Вот мы вернемся домой, а потом съездим вдвоем посмотреть на вяз.

— Я хочу один, — сказал оп тихо, но решительно.

— Одному тебе никто не позволит.  .

— Тогда я убегу.

— А мы тебя снова поймаем и вернем назад.

— А я снова убегу.

Он говорил с таким упрямством, что я вдруг почувствовала, как меня подмывает отпустить его на все четыре стороны. Я прогнала эту соблазнительную и ужасную мысль, как прогоняют наваждение. То, что пришло мне в голову, было настоящим безумием.

Я судорожно придумывала, чем бы его задобрить, несла какую-то околесицу. Я обещала, что вот минет время, он подрастет, теперь же мал он, чтобы отправляться одному, на него может напасть какой-нибудь зверь... Ну, и многое другое наговорила я тогда...

Он молчал. Видя, что слова мои напрасны, я уложила его спать. Было ведь поздно, а на другой день нам предстояло подняться на заре...

Вскоре Рома крепко спал, крепко, но тревожно. Казалось, и во сне нет ему покоя. По его лицу как будто блуждала тень бессилия и боли.

Упрямец! Мне было его жаль. Я тихонько поцеловала его и улеглась рядом.

Возможно, именно в этот момент он видел себя у вяза. Возможно, он стоял теперь под его раскидистой кроной, плача от радости. Кто знает? Мир сна так еще неясен. В ночной тишине тайна мальчика представлялась мне совсем по-иному. Я понимала его. У каждого из нас есть свой вяз из детства. С ним связаны первая улыбка мамы, первая сказка и первые шалости. Был и у меня такой вяз. И хотя я не тянулась к нему, как Рома, все же сейчас при мысли о нем откуда-то выплыли воспоминания, и я унеслась далеко-далеко, в мир сна...

Я проснулась от холода в полночь, а может, и позже. Какой-то миг, в сонной оторопи, я не знала, где нахожусь. Потом, придя в себя, быстро ощупала постель и убедилась, что она пуста. Сквозь раскрытое окно тянулась прохлада ночи, запах листвы...

Я разбудила лесника и рассказала, что случилось, прося его о помощи. До рассвета мы обшарили лес вдоль и поперек, но все напрасно. Рома словно сквозь землю провалился.

— Это был не он, — соврала я, возвратившись в детдом.

Директриса бросила на меня пронзительный взгляд.

— Убежал из-под носа?..

Мне ничего не оставалось, как промолчать. Молча выслушала я выговор и категорическое предупреждение, что мальчик должен быть найден, иначе...

Я совсем лишилась покоя. Что с ним теперь? Я совершила непростительную ошибку. Не надо было оставаться на ночь у лесника. У меня ныло сердце. Выговор, который я получила, был ничто в сравнении с муками совести.

Я не надеялась больше увидеть Рому. Он меня надул. Его вяз был только предлогом. Знал малец, чем меня купить!.. Видно, за его такими грустными, полными печали глазами прячется острый и лукавый ум лисы.

Меня утешала одна только мысль, что никто не знает настоящей правды, не то все подняли бы меня на смех... И в сотый раз я давала себе клятву не верить впредь никогда и никому.

Так прошла неделя. Однажды утром я неожиданно обнаружила его у дверей своего дома. Вернулся. Усталый, грязный, с исцарапанными в кровь ногами и в мокрых от росы брюках. Он дожидался моего прихода. А дождавшись, бросился навстречу, обнял колени, зарываясь лицом в складки пальто.

— Рома! Ты?

Он ответил почти шепотом, сквозь слезы:

— Ых-ы.

— Ты видел вяз?

— Нет, его срубили... Пришел... Я соскучился... — Мальчик несколько раз судорожно глотнул, вытер глаза тыльной стороной ладони и добавил: — По вас...

1960