Помню все-все, до последней мелочи. Станица Кориновка, улица Карла Маркса, дом под черепичной крышей, перед верандой — шелковица, ветви ее пообломали дети, во дворе — колодец, куда соседки спускали бидоны с молоком, чтобы не скисло за день. Все помню, только фамилию забыла. Память иногда выкидывает такие фокусы. Вот уже несколько лет надеюсь, что вспомню, — и не могу. Может, это оттого, что в то время фамилия для меня ничего не значила, может, я даже и не знала ее. Тогда мне и в голову не приходило, что и через двадцать с лишним лет она останется в моей душе вместе с памятью об отце и матери.

Забыла я и номер дома. Тем более что жестянку сорвал ветер, а прибить ее на место некогда было. Да этот номер и не очень-то был нужен — если кто хотел найти тетю Катю, любой житель улицы мог показать ее дом.

Как сейчас вижу: ширококостная, лет за сорок женщина, в синем сатиновом платье, коротковатом для ее возраста. Лицо бледное, скуластое. Она никогда, видимо, не была особенно красивой, а в то время еще и подурнела от непосильных забот: муж ушел на фронт, осталась с тремя детьми одна.

Когда я увидела, как она идет мимо с мешком на плече, она мне показалась совсем старой и бессильной. Мне в голову не пришло попросить у нее помощи, обременять ее еще и своим горем. Она прошла мимо, а я опять погрузилась в свои невеселые переживания.

Шел первый год войны. Я оказалась одна в двух тысячах километров от дома, в чужом краю, не зная русского языка, не имея копейки за душой. Голодная, как собака, я сидела на железнодорожной насыпи и пыталась понять, что творится на свете. Всего лишь месяц назад у меня был дом, родители, друзья, была любовь — детская, наивная, до гроба. Были мечты. Словно перышко, поднятое вихрем, занесло меня сюда, в казачью станицу. Ни один человек не мог мне помочь. Люди проходили мимо усталые, озабоченные, проходили, не глядя в мою сторону, не замечая меня.

Прошла и эта старая женщина в синем платье, неся мешок на плече. Я проводила ее взглядом, как провожала многих других. Болезненное оцепенение овладело мною. Я не могла еще прийти в себя от бесконечных бомбежек — от рева, гула, грохота, свиста, криков. Рядом толпа беженцев ждала поезда. А поезда шли редко, битком набитые, сесть в них было немыслимо. И я ожидала поезда. Но совсем не для того, чтобы ехать еще дальше в глубь России. Нет, на это у меня уже не было сил...

— Ты что задумала? А?

Голос вначале напугал меня. Медленно открыла я глаза. Около меня стояла женщина, та самая, которая только что прошла с мешком. Должно быть, чутье подсказало, что надо вернуться, пока не поздно. Я промолчала, и она повторила:

— Ты можешь сказать, что делаешь тут, возле рельсов?

Я попыталась что-то сказать, но ничего не получилось, я ведь почти не говорила по-русски. Выручили слезы. Горькие, как полынь, тяжелые, словно свинец, они покатились из глаз. И женщина поняла, больше ни о чем не спросила.

— Вставай, пошли со мной, — приказала она.

И я послушно пошла за ней.

По дороге я узнала, что зовут ее Катериной, муж ее пропал без вести в первые дни войны, работает она в госпитале судомойкой. А сегодня выдалось немного свободного времени, и она собирается выкопать картошку с того маленького участка, который еще давно выделил мужу завод, где он работал. Странно, но я поняла все, что она говорила.

Когда мы вошли во двор, навстречу бросились детишки. Тетя Катя поставила мешок на землю.

— Вот это Галя, — представила она меня, — она будет вашей старшей сестрой. Смотрите слушайтесь се.

Потом она сварила чугун картошки, накормила всех и, показав на узкую железную кровать, сказала мне:

— Ложись, поспи. Не стесняйся, будь как дома.

Я не стала отказываться — ночи, проведенные на вокзале, давали себя знать. Но не успела я уснуть, как в дверь просунулось холодное сухое лицо. Женщина ощупала меня колючим взглядом и, обернувшись к кому-то, сказала:

— Эта Катя погубит нас. Опять привела. В один прекрасный день такая вот очистит все сундуки и комоды...

Потом разговор переместился к колодцу. Жильцы ссорились, я прекрасно понимала это по их тону. Тетя Катя пылко защищала меня. Она убеждала соседку, что я хорошая, что я еще почти ребенок и пропаду без нее, что сейчас, когда в мире война, люди должны помогать друг другу.

Собираясь в ночную смену, тетя Катя сказала заботливо:

— Может, без меня кто тебя обидит, так ты не горюй. У меня право на этот дом, как и у них у всех.

Так началась моя новая жизнь.

* * *

Тете Кате приходилось работать и ночью и днем. Она помогла и мне устроиться — меня взяли на сахарный завод. В свободное время я ходила на вокзал, надеясь встретить в нескончаемом людском потоке кого-нибудь из земляков и узнать хоть что-нибудь о родителях. С тетей Катей мы виделись редко. Когда я возвращалась со смены, она уходила на работу, а когда возвращалась она, нужно было идти уже мне. Иногда мне приходилось работать по нескольку смен подряд, а нередко я неделями не уходила с завода, она — из госпиталя. С каждым днем все новые и новые станки оставались сиротами — их хозяева уходили на фронт. Требовались умелые руки, но то, чему прежде учились годами, теперь усваивалось за несколько дней. Я освоила добрый десяток профессий — от кочегара и грузчика до бункерного приемщика.

Постепенно я привыкла к домику на улице Карла Маркса, я научилась говорить по-русски, и мы толковали с тетей Катей о жизни.

В комнате над комодом висела фотография красивого молодого мужчины. Он был похож немного на Дину, дочку тети Кати.

— Это мой папа, — сказала девочка, когда я спросила, кто это.

Я не поверила. Слишком уж он был изысканно красив для такой жены. По глупости, в свои шестнадцать лет, я была уверена, что женщину можно любить, лишь когда у нее жгучие глаза и осиная талия. О тактичности я, видно, тогда не имела понятия...

— Как же это он на вас женился? — удивленно спросила я тетю Катю.

Она печально улыбнулась, взяла тряпку, вытерла пыль с карточки мужа, потом небрежно смахнула слезы.

— Да, он был слишком хорош для меня. Сама не знаю, чем приворожила. Его родители до сих пор не могут мне простить, что взяла его у них...

И она кивнула в сторону комнаты, которую занимала соседка с сухим лицом.

Жить становилось все тяжелее. Тех трехсот рублей, которые я получала на заводе, не хватало даже на хлеб. Я видела, как тетя Катя бьется, стараясь свести концы с концами, и раздумывала, чем бы с ней расплатиться, как отблагодарить ее за доброту и человечность. У меня было единственное приличное платье. Однажды я вытащила его, намереваясь отправиться с ним на толкучку.

— Ты куда? — спросила тетя Катя.

Я сказала. Ее глаза потеплели.

— А что, у тебя есть еще платье?

— Нет, но...

— Клади обратно и не дури. Рассчитаемся после войны. Клади, клади обратно.

Не скрою, я обрадовалась. В шестнадцать лет трудно расстаться с единственным платьем, даже если идет война.

Новости с каждым днем становились все печальнее, радио сообщало о сдаче одного города за другим. Одесса, Киев, Харьков, Ростов. Число беженцев все увеличивалось. Эвакуированные заполнили не только вокзал, но и всю привокзальную площадь. Немецкие самолеты бомбили где-то близко — Армавир, Тихорецк. Госпиталь, где работала тетя Катя, расширялся с каждым днем, под палаты отдали контору нашего завода и клуб. Тетя Катя старела на глазах, ее будто сжигал какой-то огонь. Однажды она не сдержалась и разрыдалась при детях.

— Они еще маленькие, им надо расти, а их убивают, как щенят, — всхлипывала она. — Сегодня ночью привезли еще раненых. Видели бы вы, какие молоденькие все, сердце разрывается. Я помогала сестре перевязывать, так один умер у меня на руках.

Теперь она дневала и ночевала в госпитале. Придет домой на час-другой — и обратно. Спала по-заячьи — только ляжет, глядишь, уже вскочила.

— Гудок прогудел?

— Еще нет.

— Все равно пойду.

— Куда?

— В госпиталь. Сегодня опять привезут, просили помочь выгружать раненых. А я крепкая, как мужик...

Она одевалась на ходу, наказывая, чтобы я не проспала и не опоздала на смену. Я удивлялась, откуда у нее столько силы и энергии.

Не успела наша соседка примириться с моим существованием, как в один прекрасный день тетя Катя привела еще двух девушек. Они были из Киева и оказались в таком же бедственном положении, в каком была я несколько месяцев назад.

— Ты будешь спать с Диной на одной кровати, — сказала она мне, — а они пусть лягут на твою. Потом найдем, где их пристроить получше.

Тетя Катя говорила, словно извиняясь передо мной за то, что вынуждена меня потеснить. Но я радовалась за девушек — вид их говорил о многом — и перешла к Дине.

И опять в дверях показалось вытянутое сухое лицо. И опять тете Кате пришлось защищать — теперь уже этих девушек, доказывать, что они хорошие, не воруют, не водятся с мужчинами, что они будут мыть лестницу и пол в коридоре, и вообще они ненадолго здесь — уйдут, как только найдут квартиру...

— Она не злая, а только ворчливая, не бойтесь, — успокаивала девушек тетя Катя после ухода соседки. — Будьте как дома, вот кусочек мыла, умойтесь и давайте есть картошку, она у нас своя.

Найти другую квартиру было не так-то легко, и девушки остались зимовать с нами. Часто, придя с работы и увидев, что кровать тети Кати пуста, мы ложились и на нее, наслаждаясь простором. И если тетя Катя возвращалась ночью, то пристраивалась где-нибудь рядом, скорчившись, жалея будить нас.

Ранней весной кончились картошка и кукуруза. Тетя Катя отнесла на толкучку свою швейную машину.

— Понадобится — купим другую, когда кончится война, — горько улыбнувшись, сказала она. — А теперь все равно шить нечего, зачем ей зря ржаветь.

Фронт приближался. Наш завод часто останавливался из-за отсутствия топлива и запасных частей. В такие дни мы шли в госпиталь помогать тете Кате.

Разбухали очереди, бешено росли цены на базаре. Тетя Катя делила с нами скудную пищу, добытую немыслимым трудом, словно мы были ее родные дети.

Весной к нашим бедам прибавилась еще одна. Как раз когда начал таять снег, я осталась без обуви. Сквозь дырявые подошвы, привязанные проволокой, ледяная вода проникала, как сквозь марлю. Заболели ноги, и я несколько недель провалялась в постели. Когда я поднялась, тетя Катя протянула мне ботинки своего сына:

— Обувайся, а он со школой повременит, пока не потеплеет. Тебе же надо на работу.

Накануне Первого мая она собралась в Краснодар и взяла меня с собой.

— Поедем вместе — поможешь нести картошку и город увидишь.

Я была рада поездке, а вдобавок ко всему, как только мы приехали в город, тетя Катя купила мне пряник, точно такой, какой покупал мне в детстве отец, когда ездил на базар. После этого мы пошли по магазинам. В одной витрине были выставлены красные башмаки на светло-серой подошве. Я остановилась и глядела на них, словно загипнотизированная.

— Тетя Катя, красивые, правда?

— Ничего, — ответила она равнодушно и вошла в магазин.

Она купила тапочки детям, и мы направились к вокзалу. По дороге она рассказывала мне о городе, показывала его достопримечательности, но я ничего не видела, отвечала невпопад. Здесь, в городе, я очень остро ощутила, в каком я состоянии. Те опорки, что когда-то были туфлями, жгли мне ноги, словно раскаленное железо. Казалось, все встречные смотрят на них. Мои лохмотья унижали меня, я чувствовала себя неполноценным человеком... Кто сказал, что внешний вид человека, его одежда ничего не значат? Неправда, не верьте. Это придумали те, кто хотел превратить человека в послушного раба, равнодушное животное.

— Ты чего насупилась? — спросила тетя Катя.

Я проглотила ком, сдавивший горло, с трудом произнесла:

— Да так, дом вспомнила, родителей.

Я и в самом деле думала о доме, о родителях, думала о том, что если бы отец и мать сейчас встретились мне, то прошли бы мимо, не узнав. Тетя Катя тяжело вздохнула:

— Ух, война проклятая.

Мы дошли до вокзала. До поезда оставалось еще часа три. Я совсем приуныла, тетя Катя пыталась шутить, пробовала развеселить меня. Но мне было не до шуток. Тогда она вытащила из-за пазухи деньги, завернутые в носовой платочек. Отошла в сторону и тщательно пересчитала их. Потом подошла ко мне, скомандовала:

— Бери мешок, пойдем, еще успеем. Черт с ними, с деньгами, все равно и так и так не хватит.

Я прекрасно знала, какие это деньги. Я воспротивилась: ни за что на свете! Ведь она сама одета еще хуже, чем я! Но она и слушать не захотела, взяла меня за руку и потащила за собой:

— Не ломайся! Я уже старая, обойдусь и так, а тебе жить да жить. Ничего, выкрутимся как-нибудь.

И я поняла, что у тети Кати чудесный и редкий талант — талант делать добро, помогать людям, когда им тяжело. Я видела, как она радовалась, покупая мне башмаки, — гораздо больше, чем если бы покупала себе. С тех пор я износила множество туфель, гораздо красивее тех, но ни одни не были мне так дороги...

В начале июля тетя Катя пришла за мной на завод — заплаканная, с покрасневшими глазами. На мой немой вопрос ответила:

— Сдали Севастополь. Сегодня ночью прибыло столько раненых, что их уже негде класть. Заполнили весь сад, под каждым кустом — раненый. Приходи после работы, поможешь...

Я пришла. Раненых в самом деле было много, так много, что не хватало кроватей, носилок, топчанов — многие лежали прямо на земле. Окровавленные, с желтыми лицами, скорчившиеся от боли, бойцы лежали на траве под деревьями, и тетя Катя ходила между ними, отгоняла мух, поправляла подушки, передвигала в тень, приговаривая:

— Потерпите, ребята, все будет хорошо, потерпите. Сейчас дойдет очередь и до вас, умоем, перевяжем, сразу станет легче. Только сейчас заняты тяжелоранеными. У нас один хирург просто чудеса вытворяет, из кусочков человека сшивает, а с вами ему даже делать нечего — через неделю будете на ногах. Только потерпите, совсем немного...

Помогая тете Кате, я завидовала ей: она умеет утешить человека, ободрить. Ее широкие большие руки были мягкие и ласковые, как у матери. И тут-то я увидела, какая она на самом деле... Какая она красивая.

Недели через две началась срочная эвакуация раненых. Потребовалось много сильных санитаров для сопровождения их до моста через Кубань. Тетя Катя наспех попрощалась с нами, уговаривала не плакать при детях, чтобы не напугать их. Больше я ее никогда не видела. На другой день в ту сторону полетела эскадрилья немецких самолетов. До нас доносились глухие раскаты: мост бомбили...

* * *

Когда кончилась война, я пыталась разыскать ее. Но мне не удалось.

Летели годы, многое перемешалось в памяти, многое ушло и позабылось. Но чем дальше, тем живее и ближе становится для меня тетя Катя. Я чувствую себя перед ней вечной должницей — и я не могу ничем отблагодарить ее. Она живет в моем сердце рядом с мамой...

Я помню ее — каждую морщинку, помню глаза, улыбку, лицо. Станица Кориновка, улица Карла Маркса, дом под черепичной крышей, шелковица с обломанными ветками перед верандой, колодец во дворе, куда соседки спускали бидоны с молоком. Забыла только фамилию. Но разве это так уж важно?..

1964