Шура! Эта повесть о тебе, о твоём отце и твоей маме; о том, как в южном городе, где ты жила, наступила весна, расцвели нарциссы, а мамы, которая их посадила, не стало.

Ты уезжаешь далеко на север, в город, где нет моря, нет старых друзей, но где непременно будут новые. И может быть, тот, кто прочтёт эту повесть, тоже станет тебе другом.

Автор

Глава первая

СЕГОДНЯ УЕДЕМ...

Шура вышла на берег, разжала руку. На её ладони лежал камешек. В воде он мерцал, казался прозрачным, а на солнце покрылся плотной серой рубашкой и погас.

— Что же ты? — спросила Шура. — Что же ты обманул меня?

Она размахнулась и бросила камень обратно в море.

Песок на берегу был ещё прохладным. Шура забралась на большой горбатый камень и стала смотреть на облака.

Над морем плыло чудище, серое, мохнатое. Оно тащило за собой хвост. Вдруг хвост оторвался и превратился в смешных зверёнышей. Развалясь в небе, будто на лесной лужайке, зверёныши, не шевеля лапами, плыли вслед за чудищем без хвоста, закрыв собою солнце.

Самым последним плыл самый маленький. Самый пушистый. «Сесть бы ему на спину, — подумала Шура, — домчаться до далёкого города, куда мы сегодня уезжаем. Посмотреть на этот город сверху, с облака, а потом прилететь обратно и сказать папе: «Знаешь, останемся здесь, никуда не поедем!» И было бы всё по-старому. Жили бы они на горушке в своём доме, где всё, как при маме: на окнах занавески, которые она повесила; в углу на терраске — веник, которым она подметала; в палисаднике на грядке тянутся вверх острые листья нарциссов. Мама радовалась, когда они зацветали.

«Смотри! — говорила она Шуре, показывая на распустившийся цветок. — Смотри, какая прелесть!»

Волны, уползая в море, шуршали галькой: «Уедешь! Уедешь!» Набегая на берег, они ударялись о камень, на котором сидела Шура, разбивались брызгами: «Сегодня уедешь! Скоро!»

Не будет в далёком городе камня, большого, горбатого, не будет цепкого краба — ишь как он ползёт боком, как старается!

Облака уплыли, и море стало щуриться от солнечного света. Но солнце не грело — оно было ещё очень раннее.

И на берегу, кроме Шуры, никого не было...

Мама тоже любила купаться рано, она плавала далеко, и Шура с тревогой ждала, когда в волнах появится её белая шапочка.

Теперь Шура её не ждёт.

Её нельзя ждать, потому что она больше не уезжает, не уплывает: она, только когда тихо и когда закроешь глаза, рядом.

Тихо. Над морем небо глубокое и очень синее. А там, где оно касается моря, снова поднимаются белые облака.

Если бы можно было слетать в далёкий город на облаке!

*

— Что-то ты, моя дочь, пасмурная? Может быть, на попятную? — спросил Шуру отец, когда они сегодня, ещё солнце не взошло, ждали шофёра Яшу.

Яша должен был приехать за их пожитками — отвезти их на станцию, сдать в багаж.

Шуре было жутковато от этого слова — багаж.

— Может, на попятную? — повторил папа. — Может, останемся?

Зачем он об этом спрашивает?

У Шуры часто стучало сердце. А что, если взять и сказать: «Хорошо, давай останемся»?

Яша приедет, а мы никуда не едем, мы раздумали. Взять и сказать вот сейчас, сию минуту.

— Что же ты, дочь, молчишь?

Папа ждал. Он нетерпеливо чиркал спичкой — старался закурить сигарету.

— Решай!

Легко сказать — «решай».

На дороге заурчал грузовик. Он ещё не показался из-за поворота, ещё есть время...

Шура взглянула на отца. И он понял, что она не пошла на попятную.

— Зачем всё передумывать? — сказала Шура. — Если мы вместе решили. И ничего я не пасмурная.

— Тогда хорошо! — обрадовался папа. — Тогда едем!

Он похлопал себя по карманам — всё здесь: билеты, деньги.

— Если я к обеду не вернусь, ты, дочка, обедай у Романчуков.

Грузовик урчал всё ближе, ближе и, объехав старую шелковицу, остановился у калитки.

— С добрым утречком! — закричал шофёр Яша, открывая дверцу кабины. — Здравствуйте, Алексей Иванович!

Из кузова на землю соскочили двое рабочих. Шурин папа поздоровался со всеми за руку.

Яша открыл пачку сигарет:

— Закурим напоследок, дорогой Алексей Иванович.

Шурин папа проработал на автобазе не год и не два.

«Наш механик — золото! — говорят про него водители. — Такого другого нет. Если выпускает машину на линию, можешь ехать спокойно хоть в кругосветку — машина не подведёт. Только сам не оплошай. Гляди в оба. Механик за шпунтик-винтик голову снимет».

— Завяну я теперь без взыскания, — говорит Яша. Он шутит, но шутка не весёлая. Никто не улыбается. Грустно расставаться. — Завяну, — повторяет Яша.

Алексею Ивановичу тоже грустно расставаться с товарищами. Но всё уже решено.

Раз, два — взяли!

Шура смотрела, как рабочие грузили на машину вещи. Потом уселись на тюки, на ящики. А папа сел к Яше в кабину. И поехали сдавать багаж.

Поедут в далёкий город подушки, кастрюли, книги, мамино зеркальце...

Вот теперь уже поздно, теперь ничего не передумаешь.

Когда грузовик скрылся за поворотом, Шура вошла в дом. Там ничего, кроме стола, с которого сняли клеёнку, не было.

В их дом приедут новые жильцы, они привезут свою мебель.

«Может, и нам нужно было взять с собой мебель, — подумала Шура, — а не раздавать её соседям? «Приходите, берите! Выбирайте! — предлагал папа. — Не везти же стулья, кровати за тысячи вёрст!»

Первыми выбирать прибежали Романчуки. Они облюбовали всё, кроме Шуриной книжной полки и этого стола — стол довоенный, теперь такие не в моде. Вот он, довоенный стол, круглый, на четырёх ножках.

Бывало, за окном непогода, шторм на море. А они сидят за этим столом, распивают чай с маминым любимым кизиловым вареньем. Если на чаёк заходил измокший в порту дядя Жора — тот выпивал стаканов пять, не меньше.

Хороший, милый стол. Стоит один в пустом доме.

Шура хлопнула дверью и убежала к морю.

*

На берегу послышались голоса. Кто-то с разбегу бросился на волну и поплыл, ударяя по воде ладонями: шлёп! шлёп!

А Шура лежит, не поднимая головы. Она придумывает разные разности, которые помогут ей вернуться обратно.

«Неизвестно, — говорила вожатая Рита, — как ты акклиматизируешься в этом городе: всё-таки север. Вдруг начнёшь болеть ангиной!»

Шура никогда не болела ангиной.

«А теперь, — думает Шура, — заболею! Сразу заболею!»

«Ну что ж, поедем назад, — скажет папа. — Видно, такая наша судьба — вернуться».

Он скажет это с сожалением. «Ничего не поделаешь, если ты не акклиматизировалась. Я-то думал, что ты у меня герой!»

Шуре становится не по себе. Почему она такая малодушная? Почему это всё лезет ей в голову?

«Надо переносить трудности!» — повторяет она так же, как вожатая Рита. Но от этого ей не становится легче. Напротив, она, того и гляди, расплачется. «Уедешь! Уедешь!» — шуршит волна.

«Солнышко! Погрей на прощание мне пяточки!»

Шура повёртывается на живот. Поднимает ноги.

«Погрей, пожалуйста!»

А в голове опять: «В том городе, в том городе зимой ходят в шкурах!»

Ну и пусть — в шкурах! Буду ходить в шкуре, как первобытный человек!

Шура понимает, что всё это — ерунда.

А про шкуры кто-то просто шутил.

«Ты пришли нам фотографию!» — просили ребята в школе.

«Пришли и напиши: «Привет!» Снимись в шкуре...»

«Неужели это Шура Касаткина?» — скажет Герка.

Шура лежит, уткнувшись носом в горячий песок.

«Гера, Герка, тебя тоже не будет в далёком городе!»

На небе — ни облачка. Солнце уже горячее, жаркое!

Шуре на жарком солнце дремлется. Вот она уже плывёт под зелёной водой. В воде качаются ржавые, дремучие водоросли...

Найти бы камень, необыкновенный, сказочный-сказочный... Может, он исполнит какое хочешь желание? Может быть, может быть...

Мохнатые водоросли качают её, убаюкивают...

И вдруг кто-то громко, над самым ухом:

— Рыба киля, рыба киля! Рыба киля на крючке!

Шура приоткрывает глаза. Рядом на песке пляшут чёрные, дублёные пятки. Это Стёпка! Конечно, Стёпка! Разбудил, а так хорошо дремалось.

— Спишь! Ничего не знаешь! У нас Туська ощенилась. Семь собачат! Бежим! — Засунув пальцы в рот, Стёпка свистнул. — Скорей!

Шура вскочила, натянула сарафанчик.

А Стёпка уже далеко. Бежит, подпрыгивая на растресканной тропке. Тропка петляет в зарослях молочая, в колючках.

— Подожди, Стёпка! Я забыла тапочки!

А Стёпка уже мчится к пролому. Нырнёшь в пролом — и вынырнешь прямо к Стёпкиному дому.

— Ну, где собачата? — спрашивает Шура.

Присев на корточки, Стёпка смотрит под крыльцо. Там, в прохладной тьме, слышно рычание.

Шура тоже глядит под крыльцо и ничего не видит.

— Она их под брюхо спрятала!

Стёпка тычет в темноту щепкой.

— Брось! У неё молоко пропадёт! Брось! — говорит Шура.

— Не пропадёт! — Отбросив щепку, Стёпка суёт под крыльцо голову. — Гляди, семь штук! Как орехи!

Под крыльцом тихий визг.

— Одного возьмёшь? — спрашивает Стёпка. — Один до хвоста пёстренький.

В темноте, под крыльцом, раздаётся рык.

— Смотри, Стёпка, куснёт! Лезь, Стёпка, обратно!

Встрёпанный Стёпка сидит на земле. А из дома по ступеням спускается Романчук.

Романчук — это Стёпкин отец. В руках у него старое, грязное ведро.

— Ну, чего не видали? Чего не видали? — говорит Романчук, гремя ведром. — Туська! На баркас!

Из-под крыльца выползла Туська. Хозяин зовёт рыбачить.

Прижав уши, она встаёт на дрожащие лапы и, глядя на Романчука, помахивает хвостом.

Брюхо у Туськи отвислое, из пегой шерсти выпирают мокрые соски.

— На баркас! — говорит Романчук и идёт к сарайчику.

Романчук снял с кольев распяленную сеть, растворил сарай. Туська послушно вошла вслед за хозяином и тут же стремглав вылетела обратно.

— Куда?! — закричал Романчук. — Куда тебя понесло?

Не оглядываясь, волоча брюхо по земле, Туська уползла в своё убежище.

— А вы чего здесь?

Романчук ругнулся скверными словами.

— Пошли отсюда!.. Кому говорят?

Стёпка покосился на отца:

— Зачем хочешь топить?

— Пошли, пошли! — продолжал кричать Романчук.

— Никуда я не пойду! — Шура даже ногой топнула. — Вы не кричите, пожалуйста!

— Ишь ты! — усмехнулся Романчук. — Какую волю взяла! А ну! Пошли отсюда! — Он размахнулся ведром. — А ну!..

Но в это время за калиткой появилась Фея, и Романчук онемел.

В руках у Феи тяжёлая кошёлка, из кошёлки выглядывают бутыль с постным маслом, пакет с макаронами.

Это Стёпкина мать, Федосья Михайловна. В посёлке её зовут Фея. А ей всё равно, что Фея, что Федосья.

Распахнув калитку, Фея-Федосья подошла к дому, поставила кошёлку на ступени и сбросила с ног пыльные сандалеты.

— Чего ты дома? — грозно сдвинув чёрные брови, сказала она, оглядывая мужа. — Может, у тебя бюллетень?

Романчук, кашляя, прикрыл дверь сарайчика, подтянул парусиновые штаны и ответил смиренно:

— Я иду сегодня до базы, Фенечка! В вечернюю смену.

Он взял со ступеней тяжёлую корзину и пошёл в дом. Будто не он громыхал ведром. Будто не он только что выгонял из палисадника Стёпку и Шуру.

Федосья Михайловна плюнула ему вслед, нагнулась над низким краном и, подставив под струю руки, стала мыть лицо, шею, ноги. Откинув мокрые пряди волос, она вытерлась цветным платком.

— Ну вот, я ожила, — сказала Фея. — А теперь будем обедать. Секундочку, я согрею борщ!

— Никаких обедов! Никаких обедов! Я не хочу, Федосья Михайловна! — Шурин сарафанчик уже мелькает за изгородью. Надо быть дурой, чтобы не понять, какая опасность грозит Туськиным детям. Скорее, скорее!

— Вертай её обратно! — приказывает Фея сыну.

Но сын, вперив очи в землю, молчит.

— Куда она сорвалась? Несчастье на мою голову!

Скорее, скорее! Шура мчится к своему дому. Надо собрать Романчуку на пол-литра, иначе собачат не спасёт никакая фея. Пусть самая добрая- предобрая! Вот она уже в своём палисаднике, вот уже в доме.

На вешалке висит её пальто, на полу стоят новые резиновые боты. Шура достаёт из кармана пальто коробочку. Сколько здесь мелочи? Вот, все пятьдесят копеек она отдаст за своего пёстренького! К кому же бежать первому?

*

Бригантина! Бригантина!

Ветер надувает белые паруса. Это вожатая Рита сушит пелёнки.

— Рита! Риточка! — говорит Шура, едва переведя дух. — Ты представляешь, какое может случиться зверство? Семь собачат! Я так бежала к тебе, Риточка!

— Я тебя понимаю, Касаткина! — говорит вожатая. Она прикрепляет пелёнки к верёвкам защепочками. Защепки висят у неё на шее, как ожерелье: белые, красные, деревянные, пластмассовые. — Я тебя очень понимаю. — Рита щёлкает последней защепкой и, наклонившись, заглядывает под лёгкий полог коляски.

— Надо, как парни всей земли, — шепчет Шура. — Помнишь, мы смотрели кино? Там все помогли одному. И мы тоже все вместе соберём деньги. Тогда Романчук не станет топить щенят! Правильно?

Рита вынимает из карманчика кошелёк.

— Ты купалась? — спрашивает она строго. — Ты пришила к резинкам пуговицы? А к пальто?

— Я всё-всё пришила, — отвечает Шура и не сводит глаз с кошелька.

— Я тебе дам деньги, — говорит вожатая, — но собаку в дом не возьму.

Шура смотрит, как Рита достаёт из кошелька ветхий рубль.

— У меня есть сдача, — говорит она. — Вот пятьдесят копеек.

Рита снова заглядывает под полог коляски. Полог вздрагивает. На свет появляются два кулачка. Они разжимаются и шевелят пальчиками, ловят что-то невидимое.

— Бай, бай! — запевает Рита, покачивая коляску.

— Риточка, я побегу к Жоре, — говорит Шура и завёртывает рубль в виноградный лист.

— Не потеряй деньги! — шепчет вожатая.

Шура тихо прикрывает калитку.

У Жоры сегодня выходной день. Вот будет номер, если он с утра закатился на рыбалку и вернётся только к вечеру, когда уже нужно будет спешить на вокзал!

Шура с разбегу толкает калитку.

Палисадник перед Жориным домом полон чаду от пригорелой яичницы. Из окна дома звучит песня:

...Вьюга смешала

Землю с небом.

Серое небо

С белым снегом...

Жора слушает песню и бреется электрической бритвой.

Вьюга смешала-а-а...

Это его любимая пластинка.

— Что случилось?

В зеркале Жора видит Шурино встревоженное лицо. Он выключает бритву и патефон.

— Конечно, случилось! Ты понимаешь, Жора!..

И Шура как можно короче рассказывает ему про Туськиных собачат.

— Вот! — Она показывает ему зажатый в руке виноградный лист. — Я ещё должна собрать два рубля! Жорочка! Мне очень некогда! Я ещё должна побежать к Петричевским, к Филатовым. Правда, у Филатовых есть своя собака...

— Хватит! — говорит Жора. — Ради тебя я беру двух.

Шура замирает. Сразу двух щенят безо всяких разговоров.

— Я знала, я знала, что ты меня выручишь, Жорочка!

Жора включает бритву.

— Ты бери пёстренького, — советует ему Шура. — А второго мы вместе выберем, хорошо?

Не отвечая ей, Жора бреется долго и тщательно.

Шура терпеливо ждёт.

— Тогда четыре собачонка уже спасены. Остаётся устроить только трёх.

Наконец Жора укладывает бритву в футляр и начинает набивать свою трубку.

— Жора, куда ты собираешься?

Он надевает фуражку с золотым крабом. Поворачивается перед зеркалом.

— Жора, куда ты уходишь?

— Я сейчас, — отвечает он и хлопает дверью.

«Пошёл менять деньги, — догадывается Шура. — На почту или в ларёк».

*

Жора, Георгий Николаевич Клименко, — друг Шуриного отца. Они подружились давно, ещё на войне. Как они теперь расстанутся, неразлучные?

Шура недавно слышала их разговор. Было поздно. Папа пришёл с вечерней смены, а Шура уже легла спать. Папа с Жорой сидели на терраске.

— Сам от себя не уедешь, — говорил Жора.

Шурин отец молчал. Жора его убеждал, уговаривал:

— Ты, Алексей, человек взрослый, ты пойми: Шурке там будет трудно. Ей придётся привыкать...

— И она привыкнет, — перебил Жору Алексей Иванович. — Привыкнет. Мне тяжелее. Я ночи напролёт не сплю: всё-всё здесь не даёт мне покоя. — И будто застонал: — Не могу больше, не могу!

Может быть, Шура должна была соскочить с постели? Подбежать, обнять его? Но она не подбежала, не обняла. Ёжилась под одеялом. Пусть думают, что она спит.

«Почему? — спрашивала себя Шура. — Почему, если он так мучается, почему он не хочет, чтобы в шкафу висели мамины платья? Он весной не стал рыхлить нарциссы, а они всё равно цвели, как при маме. Он не хочет, чтобы было так, как при маме. А я хочу! Я хочу, чтобы на столе стояла мамина чашка, чтобы в шкафу рядом с мамиными висели мои платья. Я нарочно обрезала её купальный халат, и мне в нём хорошо. Пусть будет всё, как при маме. Зачем уезжать?»

— На работе только и забываюсь, — услышала Шура.

«Да, ты приходишь, когда уже темно. Я несколько раз подогреваю чайник, а тебя всё нет... Я могу ждать тебя до ночи. Но когда идёт дождь...»

Ночь тёплая, а Шуре зябко под одеялом. Почему она вспомнила про дождь?..

В то утро тоже шёл дождь. Они спали, когда почтальон постучал в окно. Он не положил телеграмму, как всегда, на терраске, на стол. Он разбудил их.

Самолёт, на котором должна была вернуться мама, не прилетел. Не прилетел совсем.

«Я не говорю об этом ни с кем. Я не могу. Мне страшно. А ты говоришь. Ты говоришь, что самолёт был уже близко, в горах, — и вдруг стал падать...»

Шура старается сдержать рыдания. Она ладонями зажала рот.

— Что с тобою? — Алексей Иванович наклонился над дочерью. — Ты что, Шурок?

Они тогда оба — папа и Жора — подумали, что ей приснился плохой сон.

— Ну, ну! Куда это годится? — утешал дочь Алексей Иванович. — Повернись на другой бок.

— Может быть, ей попить дать? — спросил Жора.

— Не надо, — отвечал папа. — Успокоится и уснёт.

Он поправил ей одеяло, погладил по голове. И ушёл, оставив дверь приоткрытой.

Шура не уснула. В приоткрытую дверь она видела, как отец, опираясь на палку, ходил по террасе от одной стены до другой. Опять, наверное, ноет его рана.

— Сил нет, как разболелась нога.

— Может, к дождю? — спрашивает Жора, жалея товарища. — К плохой погоде?

— Мне здесь и при солнце плохая погода, — отвечает Алексей Иванович. — Пойми — её нет! Я один!..

«А я? — пугается Шура. — Я?»

— Не могу я опираться в горе своём на Шурку, — продолжает Алексей Иванович. — Она должна жить, радоваться. Она ребёнок.

— Папа! Папа! Ты совсем не так про меня думаешь! Завтра, когда мы будем с тобою одни, я тебе сама всё скажу. Я поеду с тобой куда хочешь, только не мучайся. Не мучайся! — шепчет Шура, уткнувшись в подушку.

Папа и Жора загремели стаканами. Шуре было видно, как Жора достал с полки плетёную бутыль. В ней домашнее вино.

— Садись, — сказал он папе. — Слушай меня! Ты должен жить, работать, растить дочь. Так что, друг, поезжай, если там тебе будет легче. Теперь там всё изменилось, приедешь — не узнаешь. Город строят! А деревни, где в войну располагался санбат, наверное, нет.

— Наверное, нет, — повторяет за Жорой Алексей Иванович.

— Смотри сюда! — говорит Жора. Он начал что-то чертить. Чертит, наверное, прямо на клеёнке. — Помнишь, вот здесь была деревня, а это — лес? Вот здесь стояла батарея, а вот это — высота. Вот она...

— А это что? — спрашивает Шурин папа.

— Это — болото, в котором мы тонули. А это, брат, пригорок, на котором тебя ранило. — Голос Жоры становится глуше, глуше.

Шура уже не разбирает слов. Их голоса доносятся будто из далёкого далека.

И вдруг Шура видит, как, не касаясь ступеней лесенки, папа с Жорой спускаются в сад.

В саду, прямо на дорожке, появляется моторка.

Сад исчез. Зашумело море.

В моторке впереди, на руле, сидит Жора. На корме — папа. А Шура с мамой в своих голубых непромокашках — рядом, на одной скамейке.

Они мчатся в море. И Шуре отчаянно весело. Лодку подкидывает. Сильный ветер старается сорвать с Шуриной головы капюшон, который ей надвинула мама. Моторка ныряет, зарывается носом в волны. А они с мамой кричат:

«Полный вперёд!»

«Полный вперёд!!!»

От морских брызг лицо у Шуры мокрое и солёное...

— Выпьем, друг, за твою дорогу!

Жора с Алексеем Ивановичем сидят по-прежнему на террасе за довоенным столом. А море, мама и быстрая моторка снятся Шуре во сне.

Окна террасы залило густое предрассветное марево. И тёмное вино в стаканах стало искриться красным золотом.

— Выпьем за дорогу!

Меняя очертания, на столе появился узор от лапчатых листьев — это с гор подул ветер и стал покачивать старый каштан.

За песчаной косой поднялась маковка солнца.

В эту ночь Алексей Иванович твёрдо решил уехать с дочерью из своего дома...

*

Шура сидит и ждёт...

Прошло пять... десять... двадцать минут, а Жора ещё не вернулся.

Может быть, в ларьке нет мелочи? И на почте нет?

Делать нечего, надо ждать. Шура рисует прутиком на песке чёртиков. Рисовать чёртика надо так: кружочек, на нём кружочек поменьше, рожки. Рожки, потом две растопырочки — это руки. Ещё две растопырочки — это ноги. Хвост, на конце хвоста метёлочка.

Чёртик, чёртик, побеги!

Скорей Жору приведи!!

Куда же он запропастился в своём белом кителе? В фуражке с золотым крабом?

Наверное, стоит на почте и болтает с девчонками. «Георгий Николаевич! — пищат девочки. — Покатайте нас на своём катере». — «Пожалуйста, пожалуйста, покатаю».

У Шуры лопается терпение. Она затирает ногой чёртиков. Нечего за ним бегать, за таким ухажёром!

Если бы чёртики могли побежать на своих растопырочках, они всё равно не нашли бы Жору ни в ларьке, ни на почте.

Его там не было. Они не нашли бы его даже в павильоне, где пьют пиво. Его и там не было.

Ну где же он?

— Вот я! — сказал Жора, появляясь у калитки. Всё-таки один чёртик, наверное, за ним сбегал.

— Ну, разменял деньги? — спросила Шура. — Мне надо бежать, Жорочка! Ты знаешь, что мне сегодня нельзя терять время. А ты, наверное, целый час пропадал!

Жора смотрит на часы.

— Час не час, а около этого. Слушай меня, — говорит он, — и не танцуй! Кончилась твоя миссия.

Взглянув на Жору, Шура поняла, что хорошего ждать нечего. Брови у Жоры хмурые и глаза не смеются. Даже не улыбаются.

— Что кончилось? Какая миссия? Ты мне обещал рубль за щенят!

— Этот Романчук — совершенная тля! — говорит Жора. — Но я ему внушил всё, что следует. Скажи... — Жора сердито смотрит на Шуру, — скажи, ты сама придумала эту тактику?

— Какую тактику? Жора, почему ты сердишься?

Шура знает, когда Жора сердится, он говорит не по-человечески: «тактика», «миссия»...

— Ты что же, решила собрать на пол-литра и ты — герой?

Шура кусает губы.

— Если ты не хочешь дать рубль, — говорит она тихо, — можешь не давать, это необязательно.

— Слушай меня! Никогда не смей идти низким путём подкупа! Романчук взял бы твои пол-литра — в этом я не сомневаюсь. Но ты — юный пионер!..

Жора присел, сложил ладони:

— «Возьмите, пожалуйста»! Мерзость какая!

Это он её изображает, Шуру.

Но ей сразу сдаваться тоже не хочется.

— Тебе хорошо, — говорит она. — А меня разве Романчук послушает?

— Одну не послушает — зови Герку, беги за Лукой, Гариком. — Жора перечисляет всех ребят с их улицы. — Где твоё достоинство? Бегает по дворам, собирает рубли!..

Шура молчит. Что тут ответишь?

— Жорочка! Я здесь сегодня последний день. Я сразу не подумала. Они знаешь какие пушистенькие?

— Кто?

— Собачата. Вот такусенькие! — расставив руки, показывает Шура. — Как же их не выручить?

Почему Жора молчит? Смотрит на неё, будто увидел первый раз.

— Садись, — говорит Жора и хлопает рукой по скамейке. — Садись!

Шура послушно садится с ним рядом.

— Хватит про собачат. — Жора закурил. Кашляет и молчит.

— Я всё поняла, Жорочка! Можно, я теперь побегу? Я отдам Рите деньги!

— Нет. Надо поговорить.

— Может, потом, Жорочка?

— Нет, поговорим сейчас.

Жора попыхивает трубкой. Теперь он сердится на самого себя. Как начать разговор?

— Слушай меня, — говорит он. И начинает издалека: — Я стал другом твоего отца, когда тебя ещё не было...

*

Когда Шура родилась, Жора вместе с Алексеем приехал в родильный дом встречать Ольгу.

— Вот, ждали сына, а родилась дочка! Смотри! Моя дочка, доченька! — Ольга приподняла край пелёнки, и Жора увидел красное личико.

На правах кума он нёс дочку до машины.

Свёрток в одеяльце был невесом и спокойно, тепло дышал. Он нёс его с осторожностью, будто шёл по минному полю.

— Не урони! — в один голос просили счастливые родители.

Жора даже не оглядывался.

А потом?

Потом шло время, дочь росла, стала улыбаться, сидела в подушках, ела манную кашу за маму, за папу, за дядю Жору.

— За дядю — две ложки, — говорила Ольга. — Видишь, какой он великан! Разве можно за такого великана съесть только одну ложку?

Жора слушал и улыбался.

— Видал? — шутил Алексей. — За тебя даже ложку облизала! А за меня? О коварная!

Потом дочка стала пытаться ходить. Шла от стула к стулу, как по палубе в шторм, и — раз! — растягивалась на полу.

— Надо держать ребёнка! — пугался Жора.

— Нет, не надо — пусть учится сама, — говорила Ольга.

Дочь поднималась и, постояв на неверных ногах, добиралась ползком до его колен и смеялась, показывая новый зуб...

*

А теперь вот она — дочь, сидит рядом, болтает ногами. Ей не терпится убежать.

— Слушай меня! — повторяет Жора. Он берёт Шурину руку в свою.

Жора с трудом подбирает слова. Шура никогда его таким не видала. Что он хочет сказать?

— Я тебя расстроила, Жорочка?

— Я не о том... — Жора хмурится. — Ты не думай, — говорит он, — что вас там встретят с музыкой. Может, будет наоборот. Но ты, — он продолжает строго, — ты, как разведчик, даже виду не показывай, не хнычь ни по какому поводу. Держись!

«Почему разведчик? Что она должна разведывать?» — не понимает Шура.

— Я буду далеко, а ты будешь с ним рядом. Он сейчас тяжело ранен, тяжелее, чем на войне...

Теперь Шура понимает: Жора говорит про папу.

— Ты не давай ему задумываться, тормоши его, — продолжает Жора. — Ольга, та его тормошила: «Товарищ Касаткин, надо пить лекарство! Товарищ Касаткин, откройте глаза!» Я помню... Шурка! Ты не знаешь, как болят раны. А Ольга... та день и ночь...

Маленькая Шурина рука дрожит. Ольга — это её мама. Зачем он её вспомнил?

— Ты теперь уже не маленькая, — продолжает Жора. — Ты всё понимаешь...

Шура молча кивает. Она больше не в силах его слушать.

«Я, наверное, жестоко с нею говорю? — спохватывается Жора. — Всё Алексей, Алексей!»

— Посмотри на меня, — просит он Шуру.

Шура поднимает глаза.

«Невесомый свёрток в одеяльце». Жора прижимает её к себе, начинает утешать, будто она упала, ударилась.

— Ничего, ничего, всё уладится!

— Ты думаешь, я не знаю, что его нужно беречь? — спрашивает Шура.

Губы у неё дрожат.

— Мы его берегли с мамой вдвоём. А теперь...

— Теперь я на тебя буду надеяться, — говорит Жора. — Алексей, тот не напишет, а ты пиши всё, как есть, начистоту. Я себе места не найду, если не буду знать, что с вами. Будешь писать?

— Конечно, буду.

— Ты про всё пиши!

— Про всё, про всё... — обещает Шура. — Честное пионерское! Буду писать каждый день.

— А если что — беги на телеграф. Я всё брошу и прилечу...

— Зачем же на телеграф? — спрашивает Шура тихо. — Ты просто так прилетай...

И Жора понимает, почему она вздрогнула.

Он с досадой стучит о скамейку трубкой, выколачивает пепел. Ветер крутит пепел, подхватывает и несёт его прочь, как маленький смерч.

«Скорей бы кончался этот день, — думает Шура. — Скорей бы вернулся папа!»

*

—Может, мы пойдём встретим папу? — говорила мама. — Уж больно хороший сегодня вечер.

— Конечно, пойдём.

Они даже немного наряжались для такой встречи.

Папа уже издали махал им рукой, но, поравнявшись, делал удивлённое лицо:

— Ба! Мы, кажется, знакомы!

— Вы ошибаетесь, — смеялась мама.

А сама брала папу под руку.

— Это чья барышня? — спрашивал папа.

— Это наша дочь.

— Что вы говорите?!

И начиналась весёлая игра.

— Наша дочь будто была рыженькая.

— Не рыженькая, а золотая.

— Глаза у нашей дочки кошачьи.

— Кошачьи, — соглашалась мама.

— Наша дочь больше всего на свете любит арифметику!

— Что вы говорите?! — изумлялся папа. — Не может быть!

Дважды два — четыре,

Это будет пять.

Муравьи сегодня

Выползли гулять! —

пела Шура, не обижаясь за кошачьи глаза.

Они возвращались домой самой дальней дорогой.

— Знал бы я, что вы меня сегодня встретите, я надел бы фрак, — шутил папа. — А то вы у меня маркизетовые, а я... — И он оглядывал свою спецовку.

— Во всех ты, душенька, нарядах хороша! — пела Шура.

Зачем папе какой-то фрак? Спецовочка ему очень идёт. Мама её крахмалит, разглаживает. Ему вообще идёт синий цвет: глаза у папы синие, а волосы вьются седыми колечками. Шура ему завидует: вот если бы у неё вились волосы, а то торчат в разные стороны.

— Ничего, подрастёшь, будешь носить причёску, — утешала её мама, заплетая непослушные волосы.

У мамы густая коса. Она её укладывает вокруг головы. У Шуры косы нет. «Рано, — говорит мама. — Успеешь ещё, отпустишь».

Шура идёт впереди своих родителей по морскому бульвару.

— Может быть, посидим? — предлагает мама.

И они садятся передохнуть на свою любимую скамейку.

Уже темнеет, начинает мигать маяк, а не хочется уходить.

— Пора, — наконец говорит мама. — Нагулялись, надышались. Завтра мне рано вставать.

Мама помогает папе подняться. Он идёт с нею рядом, прихрамывая, опираясь на свою палку. И мама старается идти с ним в ногу.

Тёплый вечер провожает их до дома, зажигая звёзды.

Иногда папа уходил на работу без плаща, а к вечеру из-за гор прилетали тёмные тучи, начинался ливень. Мама шла встречать папу одна. В такую погоду папу привозили с автобазы на машине. Машина останавливалась внизу, на большой дороге. Взобраться в дождь к ним, на гору, она не могла.

Небо вздрагивало от грома. Папа и мама возвращались в мокрых плащах.

— Зачем ты меня ждала? — сердился папа. — Здесь всего несколько шагов. Что бы со мною случилось?

Мама молча наливала в таз горячей воды, и папа покорно опускал в неё ноги. Он пил чай с мёдом, глотал аспирин.

*

Мама его берегла, а я?

Шура сама видела, как папа отпарывал пуговицу, которую она ему пришила к спецовке белыми нитками.

Почему она ни разу не ходила его встречать? Почему?

*

За колючей изгородью слышится горестный вопль:

— Георгий Николаевич, вы не бачили Шурочку?

— Меня здесь нет, меня здесь нет. — Шура соскакивает со скамейки и отступает в тень кипариса.

— Её здесь нет, — отвечает Жора.

— Да куда же она сховалась? Куда она провалилась? Моё солнышко! — стонет Фея-Федосья.

Голос Федосьи Михайловны замирает вдали.

— Спасибо, Жорочка!

— Умой физиономию, — говорит Жора, — и пойдём обедать в кафе.

— В кафе? Почему в кафе? Подожди, я причешусь! Одну минуточку.

— Я решил на прощание с тобой покутить, — говорит Жора.

Надо знать Жору, когда он сердится и когда решил кутить.

*

— Ты сошёл с ума! — говорила Шурина мама. — Что ты приволок?

— Я решил кутить, — отвечал Жора и вынимал из чемодана кильки, апельсины, шоколад, смятые пирожные. Пир на весь мир!

— Тебя нужно бить батогами или отбирать все деньги до копеечки, — ворчала мама.

— И то и другое, — соглашался Жора.

Мама вытряхивала из чемодана всю снедь, вытирала чемодан мокрой тряпкой и ставила сушить на солнце. А они пили чай с пирожными, которые пахли кильками.

*

— Мы сегодня будем кутить!

Они уже сидят в кафе. Шура прячет под стол босые ноги, тапочки её остались на берегу.

— Три бутылки ситро! Две пива, солёный миндаль! И пончики с вареньем для барышни, — заказывает Жора.

— А на обед что? — спрашивает официантка.

— На обед? Чебуреки.

— Может, не надо? — шепчет Шура.

Но перед нею на тарелке уже дышит сочный чебурек: румяный, пропитанный жиром и чесноком.

— Пожалуйста, вилочку! — Жора галантно протягивает Шуре вилку.

Из жаркого чебурека брызжет ароматный сок.

— Мы три дня обедали у Романчуков. Всё борщ да борщ! — Шура уплетает чебурек.

— Ешь, ешь на здоровье, — говорит Жора. Рыжее пиво в его кружке вспухает пеной.

— Жора! А Романчук? — Шура отодвигает тарелку. Вот они уедут, а он утопит щенят в грязном ведре.

— Не посмеет! Он трус. Я ему сказал: «Имейте в виду, гражданин Романчук, я предам гласности ваше отвратительное поведение, свидетелями которого были дети. И прошу это строго учесть».

Романчук даже рот разинул. Из-за собаки! Есть из-за чего раздувать скандал! Он долго смотрел вслед белому кителю.

— Романчук трус! — повторяет Жора. — Щенят я заберу в порт. Там мне на складах нужны сторожа.

— Ты очаровательный, — говорит Шура.

Шурина мама, когда хотела похвалить Жору, тоже называла его очаровательным...

— Ешь миндаль! — Жора пододвигает Шуре стеклянную вазочку. — Я буду скучать, — говорит Жора. Он забыл трубку дома, и официантка принесла ему «Беломор».

— Будешь скучать? А вот Герка — тот не соскучится. — Шура смотрит в окно.

Жора прихлёбывает пиво из тяжёлой, гранёной кружки. Шура запивает солёный миндаль ситро.

«Может, мимо кафе пройдёт мальчик». Шура пьёт ситро маленькими глотками, чтобы оно подольше не кончилось.

— Герка — верный человек. Вы что, поссорились? — спрашивает Жора. Сырой «Беломор» не курится. Жора зажигает потухшую папиросу ещё и ещё раз. — Какая же причина ссоры?

— Причина? — Шура не может вспомнить причины. — Ты что, не знаешь мальчишек? Мы даже не ссорились.

— Когда мне было столько лет, сколько ему, — говорит Жора — он наконец разжёг папиросу, — я дружил с Тосей. Мы тогда тоже учились в школе.

Шура пожимает плечами: Тося! Эта Тося в прошлом году приезжала в отпуск с сыном. Сын у Тоси уже большой, бегал по вечерам в пансионат на танцы. Тося! Зачем её вспоминать? Тогда она была девочка, а сейчас носит пятьдесят четвёртый размер. В поселковом магазине всю зиму висел халат, его никто не покупал. Она приехала и купила. Ещё радовалась: «Как раз мне впору!» И мама всё равно распустила на этом халате все вытачки.

«Разнесло тебя, Тоська!»

Тося только вздыхала:

«С чего бы? Хлеба не ем!»

Весь свой отпуск Тося ходила в новом халате — на базар за абрикосами, персиками, варила варенье. Абрикосы варила с зёрнышками: разобьёт косточку, зёрнышко вложит в абрикос. А в горы так и не собралась.

— Прошло много лет, — продолжает Жора, — а я её не забываю, хотя она давно замужем.

Тося показывала маме карточку — муж у Тоси ничего особенного.

— При чём здесь Тося? — говорит Шура.

Георгий Николаевич улыбается грустно:

— А при том, что мальчишки — верный народ...

Мальчишки — верный народ...

«Может быть, Гера пройдёт по набережной? — думает Шура. — Неужели они сегодня не помирятся?» А вслух говорит:

— Я же не побегу мириться первая! Как ты думаешь?

К стеклянной двери кафе приплюснулся Стёпкин нос.

— Алексей Иванович, идите сюда! — машет Стёпка. — Вот они: сидят, едят, как отдыхающие!

Вездесущий Стёпка! Вот кому быть разведчиком!

Шурин папа устал. Волынка с этим багажом: то надо взвесить, то переупаковать.

Он садится, вытягивает больную ногу. Обедать он не будет. Обедал в городе. Вот ситро — это можно...

Шура наливает стакан.

— Налей Степану! — говорит папа.

И Стёпка получает шипучее вознаграждение.

— Я уж вас давно нашёл, — говорит Стёпка и жмурится от удовольствия. Ситро! Язык можно проглотить! — Я вас давно нашёл! Только решил не выдавать. Меня мамка за уши драла, а я не выдал!

Одно ухо у Стёпки действительно припухшее.

— Пей, Стёпка, ещё пей!

*

Казалось, что всё уже уложено, собрано. Алексею Ивановичу остаётся только взять чемодан, Шуре — дорожную корзинку. Сели — и поехали! Ничего подобного.

В доме Касаткиных к вечеру стали появляться всё новые и новые плетёнки, ящики.

— Это яблоки «синап» — пролежат до весны. Это груша «адмирал». Ей тоже ничего не сделается.

Кто-то из соседей принёс бидон мёду.

— Ну что это? — сердился Алексей Иванович. — Как это мы всё потащим? Нас в вагон не пустят.

Федосья Михайловна появилась с корзиной и ножом.

— Пошли! — приказала она.

И Шуре пришлось идти с нею на виноградник.

Виноградник на горе. На самом солнечном склоне.

— Держи прямо корзину, Шурочка! — снова приказывает Фея.

Шура смотрит, как Федосья Михайловна, раздвинув шершавые листья, срезает ножом тяжёлые гроздья.

— Держи прямо корзину, Шурочка!

У Касаткиных нет своего виноградника. Над крыльцом их дома развесил лозу только один-единственный корень. С этой лозы они срезали урожай к маминому дню рождения. Лозу зовут ласковым именем — «чаус».

Федосья Михайловна укладывает виноград ряд за рядом, прикрывает листьями.

— А теперь нарежем в маленькую корзиночку: в вагоне скушаешь.

— Хватит, — говорит Шура, — нам Рита принесла персиков.

Федосья Михайловна мрачнеет:

— Персик — не виноград. Разве это фрукт — персик? — Развернув куст властной рукой, Федосья Михайловна срезает кисть с крупными топазовыми ягодами. Прежде чем положить кисть в корзинку, она поднимает ее над головой: — Дивись! Дивись, как играет «изабелла». Что твой персик? Тьфу!

Федосья Михайловна ставит корзину с виноградом на плечо, и они идут к дому. Вон там внизу видна крыша...

Там фея добрая живёт

И добрый старый гном.

Там роза на снегу цветёт

У феи под окном, —

вспоминает Шура. Они идут по крутой тропке. Кто-то вырубил на ней ступени.

Там роза на снегу цветёт

У феи под окном... —

повторяет Шура. Она прочла эти стихи в пионерском журнале и запомнила их. У Романчуков перед домом не цветут розы.

— Я вам в дорогу напекла коржиков, — говорит Федосья Михайловна. — А то будете покупать сайки. Может, они там месяц валялись. И колбасу не ешь. В рот не бери, а то отравишься!

Шура слышит, как она начинает всхлипывать.

«Что с вами, Федосья Михайловна?»

Но Шура не спрашивает. Если спросить, Фея начнёт причитать и жалеть Шуру, такую несчастную.

— Смотрите, смотрите! Стёпка!!! — кричит Шура. — На шелковице!

Федосья Михайловна прибавляет шагу. Поравнявшись со старой шелковицей, она ставит корзину на землю и, подбоченившись, говорит:

— Слазь! Слазь, дурень! Я тебе ноги повыдергаю!

На шелковице тихо. Даже лист не шелохнётся.

— Может, я ошиблась, — говорит Шура.

Но в это мгновение на самой вершине дерева раздаётся треск... И к ногам Феи падает красно-лиловая ягода.

— Сыночку! Ты же шею сломаешь! Родненький! — Голос у Феи-Федосьи дрогнул.

Надо ловить это мгновение. Обнимая гладкий ствол руками и ногами, живой и невредимый, с шелковицы спускается Стёпка.

— Сыночку! Родной! — ахает Федосья Михайловна.

Её сын весь, с головы до пят, вымазался сладким соком.

— Убить тебя мало!

Но Шура знает, что Стёпка вне всякой опасности. Федосья Михайловна выкупает его в корыте, ототрёт мочалкой и посадит сушиться на крыльцо. А Стёпка, не успев высохнуть, снова исчезнет из родительского дома.

Стёпка гордо шагает впереди. Он во всё горло трубит:

— Та-та-та-та!

— Я тебе потатачу! Я тебе потатачу! — обещает ему мать.

Но страх Стёпке неведом.

— Та-та-та-та, — трубит невидимая труба.

*

Уже совсем-совсем мало осталось времени до отъезда.

Шура сидит на крылечке, ждёт, когда придёт со своей автобазы папа. И прибегут прощаться девочки. Муха, дорогая подружка, наверное, прибежит первая.

Муха, Муха! Я не знала, что бывают на свете такие превращения.

Когда Муха услышала, что Шура уедет, она обрадовалась.

— Правда, уедешь? — переспросила она Шуру, растягивая в улыбке большой рот.

— Правда.

Дорогая подружка! Даже в ладоши захлопала.

— Я, может быть, никогда не вернусь, — сказала Шура.

Она решила, что Муха ей не поверила.

— А этот город далеко?

— Очень. Письмо будет идти пять дней.

На другой день Муха принесла Шуре дюжину конвертов.

— Шурочка! Прошу! Ты пиши мне письма до востребования! Пусть девчонки лопнут от зависти!

Вот они, конверты. Шура держит их веером. А она-то менялась с нею ленточками, ручками-самописками.

Муха, Муха! Первая в классе красавица! Какая же красавица? Глаза хитрющие! Как я раньше не видела? Вот прибежит, отдам конверты — пусть сама пишет до востребования кому хочет!

— Когда ты уедешь, я попрошусь у Юрия Васильевича на твоё место, — сказала Муха. — Буду сидеть с Геркой. Ты не обидишься?

— Обижусь? Откуда ты взяла? — Шура даже глазом не моргнула.

Но первой появляется не Муха. Первым появляется Стёпка.

— К нам сейчас Герка приходил, — сообщает он.

— Ну и что такого? — говорит Шура, пряча от Стёпки в щель, под порог крыльца, конверты с красно-голубой полоской.

Рожа у Стёпки довольная: налопался шелковицы, ноги ему не повыдергали.

— А зачем он к вам приходил? — всё-таки спрашивает Шура.

— Зачем? — Стёпка знал, что она спросит. — За тяпкой приходил. Они у нас тяпку берут. — Стёпка вскакивает на калитку. — Покатаюсь... А сегодня не за тяпкой. — Стёпка тормозит калитку ногой. — Сегодня он про тебя спрашивал.

Стёпка подходит к крыльцу, заглядывает под ступеньку. Разглядел-таки конверты.

— Дай один!

— Зачем тебе?

— Дай! Жалко? Он ещё знаешь что говорил?..

— Возьми все, — говорит Шура. — Вот десять штук.

— Он говорил, что тебя искал...

— Возьми все...

Стёпка не ожидал такой щедрости.

— Я только один! — Он осторожно вытягивает один конверт и садится рядом с Шурой. — Гляди, — говорит Стёпка, — картиночка.

На конверте — ажурный мост. Под мостом по реке плывёт пароход.

— Что же он ещё про меня говорил? — спрашивает Шура.

— А ничего! — Стёпка разглаживает конверт на расцарапанной коленке. И гудит: — У-у-у-у!.. — Он теперь пароход. Он плывёт по реке. — У-у-у...

Толку от него не добьёшься. Ничего так ничего, не будет она больше спрашивать. Чудак Герка — побежал к Романчукам! У нас тоже есть тяпка, совсем ненужная. Мы даже забыли про неё. Вон она валяется под каштаном. Постеснялся прийти!..

Настоящей дружбы не стесняются. Это — малодушие!..

*

— Стой! Подними руки! Вот так, не тянет?

Шура стояла на табуретке. Мама примеряла ей платье. Они вместе ходили покупать весёленький ситчик — жёлтенький, огурчиками.

Мама отошла, поглядела. Выдернув нитку, стала прикалывать рукав заново.

— Теперь можешь смотреться в зеркало, — сказала она.

Шура спрыгнула с табуретки и подбежала к зеркалу:

— Ой!

— Нравится? — спросила мама.

— Очень.

— Скоро будешь бегать на свидания! — Мама любила шутить. — Вот тогда я тебе не угожу. И платье будет не то, и туфли не те!

— А я уже бегала, — рассмеялась Шура.

И она рассказала, как бегала в Енышары, где её ждал Гера.

«Я буду тебя ждать у развилки», — сказал он ей в школе.

Шура прибежала на развилку раньше его. Сидела и ждала.

«Ты уже здесь?» — удивился Гера.

Они поднялись по тропинке, потом спустились в овраг. И там, в зарослях терновника, Гера показал ей гнездо. В гнезде было шесть птенцов. Шуре были видны только шесть раскрытых клювов.

«Не шевелись! — сказал Гера. — А то спугнём...»

Они отошли и притаились в колючих зарослях.

Чёрно-синяя птица, прочертив крыльями над их головами, опустилась на куст. Наклоняясь к гнезду, она потряхивала хвостом.

«Кормит! — неслышно шептал Гера. Они с Шурой стояли в тени. — Видишь, кормит!»

Не задев терновых колючек, птица скользнула в гнездо и, распластав крылья, прикрыла собой жадные клювы. Гера молча потянул Шуру за руку.

«Уйдём, она боится. Это голубой скворец, — сказал он, когда они уже вышли на тропку. — Понимаешь, он очень редкий, он водится преимущественно в Средней Азии».

Шуре тогда было всё равно, как называется птица и где она преимущественно водится. Шура думала только о том, что именно ей Гера открыл свою тайну про голубого скворца, только ей, и никому больше.

— А потом? — спросила мама.

— Потом мы уже никуда не бегали. Нас стали дразнить.

Мама помогла ей стянуть смётанное платье. И Шура уже совсем другим голосом стала ей объяснять, что ей всё равно, что писала про них Муха на классной доске. Г + Ш! И даже наплевать. Но Герка — он отказался с нею дежурить. И вообще можно не дружить.

— Дружбы стыдиться нельзя. Это — малодушие, — сказала мама. — Но уж если рассказывать, так всё рассказывать. Я тебя дразнить не собираюсь. Дурочка ты ещё у меня...

Мама! Она тогда поняла всё...

Конечно, Шура рассказала ей про птенцов: и какие у них клювы, и какие пёрышки, — но она не рассказала о том, как она ждала Геру, как боялась, что он не придёт. И о том, как она потом бегала в Енышары одна и плакала. И ещё о том, что она ждёт, когда они снова пойдут вместе с Герой, куда бы он её ни позвал.

*

Неужели он с нею не попрощается?

А может быть, Стёпка наврал?

— Чтоб я лопнул! Зачем мне врать? Дай мне ножницы, — просит он, — я вырежу картиночку.

— Зачем же, Стёпка, портить конверт? Напиши мне лучше письмо.

— Письмо! Я же ещё не выучился.

Стёпка в сентябре ещё не пойдёт в школу, его не примут — ему ещё не будет семи лет.

— Давай ножницы, я вырежу пароход, — просит Стёпка.

*

Как много народу пришло провожать Касаткиных.

Шура стоит в пальто, в вязаной шапочке среди голоногих подружек. Девчонки смотрят на неё с грустной завистью. Чмокают.

— Уезжаешь, Шурочка!

Муха обнимает её, шепчет на ухо:

— Пиши мне!

Мальчишки прощаются за руку:

— Бывай, Касаткина!

Только один не подошёл, не простился — стоит с букетом у забора. Держит букет, как веник, вниз головой.

— Разве можно так держать розочки? — говорит мальчику Фея-Федосья.

Шура видит, как Федосья берёт у Геры букет и, встряхнув, прижимает розы к своей груди.

А Гера, освободившись от букета, наподдаёт ногой камешек. Он даже не смотрит в её сторону.

«Гера! Ты же мне принёс розы! Стыдиться дружбы — это малодушие!»

А он наподдаёт камешек.

Надо к нему подойти. Сказать: «Спасибо!»

— Прощай, прощай, Шурочка! — галдят девчонки.

— Ты пиши нам про пионерскую организацию. Как они живут, как работают! — говорит Шуре вожатая Рита.

Она поправляет Шуре шапочку и прикалывает к её пальто брошь «Белая чайка над синей волной».

— А теперь, — Рита взмахивает руками, — споём на прощание! И — раз!

Оранжевое море,

Оранжевое небо,

Оранжевая зелень!.. —

запевает Рита.

Её поддерживает нестройный хор.

Оранжевый верблюд! —

горланит Стёпка. Он тоже здесь.

«Обернись, Гера! Скоро приедет автобус. Я уеду, может, насовсем! Навек!»

— Дружней, дружней! — просит вожатая.

Оранжевые мамы

Оранжевым ребятам

Оранжевые песни

Оранжево поют... —

заливается Муха.

«Чего петь? Не слёт, не праздник!» — думает с досадой Шура.

Никогда прощание не должно затягиваться. Шуре кажется, что ему не будет конца. «Оранжевое, оранжевое!..»

Но вот прикатил автобус — блестящий, вымытый, ещё мокрый. В автобусе, в кабине, — Яша. Он в новом костюме, в галстуке, даже в шляпе вместо кепочки.

— Батюшки! — ахает Федосья. — Вырядился!

Яша разворачивает машину и, хлопнув дверцей, спрыгивает на землю. Ботинки на нём тоже ещё не надёванные. Парад!

— А как же, провожаем Алексея Ивановича! — говорит Яша.

У автобуса начинается суета. Больше всех суетится Романчук.

— Принимай! Принимай! — кричит он, подавая чемоданы, корзины, плетёнки с персиками. — Держи ещё корзиночку! Ещё ящичек! — а сам косится на Жору Клименко. — Принимай, принимай!

Алексей Иванович пожимает руки провожающим.

А Шура уже сидит в автобусе у окошка. На коленях у неё букет роз. В окошко видно, как ей машут девочки, посылают воздушные поцелуи. Длинноногая Муха кричит:

— Прощай! Прощай!

У дороги стоит Федосья Михайловна и вытирает фартуком слёзы.

«Гера, обернись!»

На одно мгновение они встретились взглядами.

И вдруг чей-то пёстрый платок затрепетал на ветру, заслонил Геру.

— Доброго пути! До свидания!

— Отчаливаем! — говорит Жора. Он едет с ними на вокзал.

Яша нажимает на стартер. Автобус тронулся и покатил по дороге.

Машет ему вслед пёстрый платок.

*

Уже вечер. В садах на летних времянках варят кулеш. Тянет дымком.

Над морем в тёмном небе видны звёзды. Ясный месяц зацепился рогом за облако. Кто-то зовёт:

— Гера, Гера! Иди ужинать!

Море дышит, шуршит по гальке. На берегу, у большого горбатого камня, — забытые тапочки.

— Гера! Гера! Иди ужинать!

А где-то уже далеко — с юга на север — мчит поезд.

Глава вторая

ДОРОГА

— Чай, кефир! Желаете чайку? — предлагает проводник и ставит на откидной столик стаканы в подстаканниках. — Сайки, сухари!

— У нас есть свои коржики, — говорит Шура, открывая корзину.

Напротив, на диване, сидит женщина. Четвёртое место в купе пока не занято. Женщина достаёт из своей корзины пирожки. Она уже успела переодеться. На ней цветастое платье. На ногах тёплые тапочки. На голове, под лёгкой косынкой, крутые бигуди.

— Угощайтесь! — Попутчица подвигает пирожки поближе к папиному стакану. — Угощайтесь! С капустой, с яблоками.

Шура сидит с отцом рядом. Как держать этот стакан в горячем подстаканнике? И столик всё время подпрыгивает.

— Напекла мамочка коржиков, а чашечку не положила! Не догадалась, — говорит попутчица.

Она сама пьёт чай из чашки — чашка у неё тоже цветастая.

— Мне не нужна чашка, я могу из стакана. — И Шура храбро пригубила стакан.

— Что же мы одни едем, без мамочки? — продолжает попутчица, помешивая в чашке сахар.

— Я не хочу больше чаю. — Шура ставит горячий стакан на столик. — Я хочу спать.

Алексей Иванович просит у попутчицы прощения и стелет Шуре постель.

Шура снимает дорожное платье и надевает мамин халат.

Взобравшись по лесенке на верхнюю полку, она повёртывается носом к стене. В сетке над нею поникли Геркины розы.

«Как войдёшь в вагон, попроси у проводницы баночку. Поставь розочки в воду, — наказывала Федосья Михайловна. — Не забудь!»

Розы смотрят сквозь сетку: забыла нас, не поставила в воду.

Шура и сейчас на них не взглянула. Натянула одеяло на голову.

— Тебе удобно, доча? — спрашивает Алексей Иванович.

— Очень.

Поезд накреняется, вздрагивает и, выровнявшись, снова мерно стучит колёсами.

— Мы ещё не проехали Сиваш? — спрашивает попутчица сахарным голосом.

— Нет ещё, — отвечает Шурин папа. Он берёт свою палку и выходит в коридор покурить.

Так, так, так!.. — отстукивают колёса.

Попутчица достаёт пуховку и, прищурив глаза, проводит ею по лицу.

Шура протягивает руку, гладит тёмный, почти чёрный бутон. Как называется этот сорт: «Ночь», «Юнона», «Вечерний аромат»? Конечно, можно свесить с полки голову и сказать как ни в чём не бывало:

«Ой, я забыла поставить в воду цветы! Вы не можете попросить у проводницы баночку?»

«Пожалуйста», — ответит попутчица и побежит за папой в коридор: «Ваша дочь забыла поставить в воду розы. Я ей помогу...» Розы будут стоять на столике в банке с водой. А она будет их нюхать.

Нет, это её розы — и пусть вянут, пусть!

Шура повёртывается на другой бок. Сверху ей видно, как попутчица смотрится в зеркало и красит губы.

«На ночь красит! С ума сошла! «Напекла мамочка коржиков»! Дура несчастная! Бигуди!»

— Проезжаем Сиваш, — слышится за дверью голос Алексея Ивановича.

И цветастая Бигуди пулей вылетает из купе.

Шура отодвигает шторку. За окном темно. Что-то поблёскивает. Тени неясные. Может быть, блестит вода? А в небе — ни звёздочки!

Шура трётся щекой о мохнатый халат. Пусть Сиваш! Пусть вянут розы. Мама! Мамочка!

*

— Догоняй меня! Догоняй! — Мама бежит впереди в мохнатом халатике, а Шура за ней вприпрыжку. Они бегут домой с моря. Накупались, наплавались.

— Догоняй! — кричит мама.

Она сегодня целый день дома и завтра будет дома.

— Ура! — размахивает Шура полотенцем. — Ура!

Папа встречает их у калитки.

— Я всё уже съел, — говорит он. — А вы оставайтесь голодными.

— Мы голодные! Мы холодные! — жалобными голосами поют мама и Шура, оглядывая накрытый к завтраку стол: творог, сметана, розовая редиска в мисочке и ставридка.

Папа режет хлеб. Мама намазывает его маслом. И Шура получает самую-самую золотую рыбку.

Сегодня счастливый день!

— Проведём, друзья, этот день веселей! — предлагает папа.

Сегодня и папа и мама дома! Такие дни не часто случаются: то мама в дальнем рейсе, то папа занят. А сегодня все трое свободны! Ура!

— Но кто же будет муравьём? — спрашивает мама.

Папа молчит. Ему не хочется быть муравьём. Муравей должен быть дома. Полоть огурцы, мыть пол, чистить сковородку. Кто же будет муравьём?

Шура тоже молчит.

— Ну хорошо, — говорит мама. — Сначала мы все будем муравьями, а потом...

Но потом наступает сейчас же, как только появляется Жора.

— Есть предложение! — кричит он, ещё не войдя в дом. — Ровно в девять ноль-ноль мы можем отбыть!

— В каком направлении? — спрашивает папа.

Жора вынимает карандаш и чертит на газете маршрут. Мама следит за стрелками, которые появляются на газетном листе.

— Сначала едем до Якорной бухты — у меня там есть дело, — говорит Жора и выжидающе смотрит на Шурину маму. — А по дороге в Якорную в чудной балочке на северном перевале поспел кизил!

— Жора! У нас есть свои планы, — говорит мама.

— Я вымыл машину, я залил бензин. Дайте и мне тоже чем-нибудь заправиться, — просит Жора. Он пьёт молоко, ест с маслом редиску. И больше никого не уговаривает.

В девять ноль-ноль они катят все вчетвером на северный перевал.

На перевале терпко пахнет полынью. Жарко...

— Если бы не кизил, — говорит мама, — я бы ни за что не поехала.

Дорога идёт под уклон. Жора на поворотах тормозит.

Приехали! Он останавливает машину и галантно распахивает дверцу. Мама с Шурой, захватив бидончики, выпрыгивают на шоссе.

Кизил в северной балке действительно поспел.

Мама наклоняет ветку и быстро обирает ярко-красные лаковые ягоды.

— А это, чур, моя! — Шура старается удержать ту ветку, что пониже. — Это моя!

Уже полны ягодами большой бидон и бидончик.

— Ау! — кричит мама, и ей отвечают сразу два голоса. Это папа и Жора.

Они уже вернулись из бухты Якорной. Расстелили в тени под терновником плащ-палатку и лежат себе полёживают.

— Лодыри! — говорит мама. — Не получите ни киселя, ни варенья.

Папа смеётся:

— Плохая без киселя наша жизнь!

Ах, какая была хорошая жизнь! Какая прекрасная была жизнь!

*

Шура не слыхала, как вернулись в купе папа и попутчица. Она проснулась только утром и никак не могла понять, кто качает её кровать. Потом вспомнила: это не комната, это вагон.

Напротив, на верхней полке, кто-то лежит, закутавшись в одеяло. Из-под одеяла торчат бигуди. На крючке над полкой качается цветастое платье.

Шура смотрит вниз. На нижней полке похрапывает папа. Ещё, наверное, очень рано...

Трень! Трень!.. — стучит в стакане ложечка.

Шторка на окне неплотно задёрнута, и Шуре видно в щёлку небо, по небу, точно взбитые, плывут вереницей облака. Шура потянула шторку. Теперь видны тополя. Куда же они бегут? Они не бегут. Это поезд спешит мимо хат, тополей и почерневших подсолнухов.

Шура осторожно ставит ногу на ступеньку лесенки. Надо спуститься так, чтобы никого не разбудить. Смелее! Вот уже и другая нога на ступеньке.

На Шуру смотрят большие очки: на нижней полке сидит старичок, а перед ним на столе благоухают Геркины розы.

— С добрым утром! — Старичок протягивает Шуре руку.

— С добрым утром! — отвечает Шура и садится на краешек полки, на которой спит папа.

Старичок, наверное, не ложился спать. Подушка у него не смята. Что же, он так и сидел всю ночь?

— Ну-с, как нам путешествуется? — спрашивает старичок.

— Хорошо! — шепчет Шура.

Старичок подаёт Шуре полотенце.

— Рано утром, на рассвете, умываются мышата, и котята, и утята... — говорит он нараспев, поблёскивая очками.

Шуре хочется подхватить: «И жучки! И паучки!» Но она не маленькая.

Потянув ручку двери, Шура пытается её открыть.

— Погоди! — говорит старичок. — Вот так! — Он нажимает на ручку, и дверь плавно отодвигается. — Иди прямо, до конца вагона.

— Я знаю, — отвечает Шура.

Когда Шура вернулась в купе, там уже никто не спал.

— Не может этого быть! Не может этого быть! — кричал папа.

Шура его давно таким не видала: он кричал, смеялся и, обняв старичка, прижимался к его мохнатому пиджачку.

Старичок пытался что-то сказать и не мог.

А Бигуди, свесив голову с верхней полки, всхлипывала:

— Боже ж ты мой!

— Да, это я! — наконец сказал старичок.

Шура читала рассказы о том, что встречаются люди, которые считали друг друга погибшими. Она знала, что доктор Натан Семёнович погиб.

Мама сама ей об этом рассказывала. Мама много рассказывала о Натане Семёновиче. Как ей от него влетало, и какие он творил чудеса. И вот теперь — разве это не чудо! — живой Натан Семёнович, освободившись от папиных объятий, подтверждает ещё раз:

— Да, это я. Собственной персоной..

Папа подталкивает к нему Шуру:

— Моя дочь — Александра!

— Мы уже познакомились, — ласково говорит Натан Семёнович. — Я уже имел честь. Простите, я приму валидол.

У Натана Семёновича голубые глаза, как у маленького Ритиного сына.

— Непостижимо! Непостижимо! — повторяет он, завинчивая крышечку флакона с лекарством. — Когда я вошёл в вагон и увидел вас, вы спали так крепко... Я просто не поверил сам себе. Я ущипнул себя. Алёша Касаткин! Не может быть! Всю ночь я сидел и смотрел, но я... — Натан Семёнович, блеснув очками, смотрит вверх, на Бигуди. — Но я не предполагал... — В голубых глазах Натана Семёновича строгий вопрос.

— Мы едем с дочкой вдвоём, — говорит папа.

Алексей Иванович открывает дверь в коридор.

— Выйдем, Натан Семёнович! Побеседуем. А ты, дочь, похозяйничай — приготовь нам закусить.

Папа пропускает Натана Семёновича вперёд и плотно закрывает за собою дверь.

Хозяйничай, дочь, хозяйничай! О чём они там в коридорчике беседуют? Шура поняла: папа не хочет, чтобы она слышала их разговор.

С верхней полки спускается Бигуди. Прежде чем накрасить перед зеркалом губы, она спрашивает Шуру:

— Кем же этот старичок вам приходится?

— Это доктор Натан Семёнович, — отвечает Шура. — Он никем нам не приходится.

Бигуди замолчала, наверное, обиделась. Ну и пускай обижается! Кто, да что, да кем приходится! Всё ей нужно! Шура достаёт из корзины курицу, коржики, помидоры. Неужели нож забыли? Приходится просить:

— Будьте добры!

— Бери, бери! — говорит попутчица. — Соли тоже небось нету? — Она протянула Шуре соль в маленьком стеклянном грибочке. На шляпке у грибочка дырочки. Очень хорошенькая солоночка!

— Спасибо большое!

Мама не забыла бы нож, не забыла бы соль. Она бы ничего не забыла. Мама! Как бы она обрадовалась Натану Семёновичу!

*

Шурина мама была на войне медицинской сестрой в санитарном батальоне. А самым главным в санбате был доктор Натан Семёнович.

Мама рассказывала:

— Мы, бывало, с ног валимся, а он стоит, оперирует, да ещё покрикивает на нас: «Не спать! Тетери, не спать!»

Санбат, санбат! Это слово знакомо Шуре с самого раннего детства. Шурина мама, как и все мамы, рассказывала своей дочке сказки: и про жар-птицу, и про Крошечку-Хаврошечку, и про зайца с лисой.

Выгнала злая лиса зайца из его хатки. Мёрзнет бедный заяц, а лиса в заячьей хате истопила печь, сидит себе в тепле, пироги ест, ватрушки.

Конец сказки мама рассказывала по-своему.

Петух приходил заступиться за зайца не с косой, а с пулемётом. Да как давай строчить: та-та-та-та!

Уходи, лиса,

А то не унесёшь хвоста!

Маленькая Шура радовалась: хорошо, что за зайца заступился храбрый петух. И требовала:

— Дальше рассказывай! Дальше.

А мама задумается и рассказывает дальше:

— Воевал петух, воевал и попал в санбат: ранили петуха.

Когда Шура стала постарше, мама ей рассказывала уже не сказочки. Она рассказывала про свою жизнь. Как она росла, как училась в школе, в институте, как пошла на войну.

— Когда началась война, я только-только первый курс кончила. Готовилась к экзаменам. Весна была в тот год ранняя. Сирень цвела такая, что листвы не было видно. И вдруг — война! Мы всем курсом добровольно пошли на фронт.

Одну мамину историю Шура знала наизусть. Это была самая прекрасная история.

— Иногда на войне наступал тихий час. Мы стояли в лесу. И тоже была весна, — рассказывала мама, — зеленели деревья, уцелевшие от обстрелов, а на краю глубокой воронки расцвели ландыши. Развернулись зелёные трубочки, и на крепких стебельках раскрылись белые цветы... Ты, Шурок, не видала ландышей, здесь, на юге, они не растут.

Если мама, рассказывая эту историю, замолкала, Шура ей подсказывала:

— В лесу было тихо. Было слышно, как птицы пели. И вдруг примчался мой папа...

— Примчался твой папа, — продолжала мама. — В тот день мы многое хотели сказать друг другу. Птицы поют, а мы молчим...

— Видим, идёт Натан Семёнович, — опять подсказывала Шура.

— Идёт Натан Семёнович, — повторяла за нею мама. — Он тогда подарил мне ландыши. Нагнулся, сорвал и подарил. И пожелал нам с Алёшей счастья.

Шура очень любила слушать эту историю. Разве не удивительно, что именно её мама и её папа встретились?

— Мамочка! Почему же Натан Семёнович решил вас поздравить?

— Ну, почему? Он знал, что я люблю Алёшу.

Мама вспоминала, что в тот майский день папа был небритый — вот такая борода!

— А я в кирзовых сапогах. Невеста! Хоть бы воротничок из бинтика к гимнастёрке пришила! Не догадалась. А Натан Семёнович так сердечно пожелал нам счастья! Чудесный был человек. Перед концом войны он погиб...

Мама редко рассказывала о том, как погиб Натан Семёнович. Но Шура знала, что день был непогожий: ветер, дождь, на реке шёл ледоход. Натана Семёновича в тот день вызвали в штаб. В штаб Натан Семёнович поехал сердитый: не любил он, когда его отрывали от дела — в санбате в тот день было много раненых. Были и такие, которых срочно надо было эвакуировать.

— Уезжая, он мне наказывал: «Лейтенанта, которого я оперировал, если придёт эвакуационная машина, нести очень осторожно. С носилок не перекладывать». Мы в тот день с ног сбились. К вечеру подкатила штабная машина. Слава богу! Вернулся наш Натан Семёнович! А из машины вышел не он. Вышел незнакомый офицер и протягивает мне чемоданчик: «Возьмите. Погиб ваш доктор. Вот, держите!» Я держу чемоданчик, — вспоминала мама, — и чувствую, как земля из-под ног уходит. Слова вымолвить не могу. Прибежали сёстры, врачи: как убили? Где? Не может быть! Офицер ничего толком не знал: сказал, машина подорвалась на мине — и всё. Вот чемоданчик.

Через три дня нам другого главного врача прислали. Тоже был хороший врач, только таких, как Натан Семёнович, таких людей больше нет.

Мама плакала, когда вспоминала Натана Семёновича. И очень жалела, что нет у неё его фотографии.

— Снимали нас как-то для фронтовой газеты, — говорила она, — а мы и газеты этой не видали. Перебросили нас на новый рубеж. Там он и погиб. Чудесный был человек.

*

Теперь чудесный человек сидел рядом с Шурой, и Шура не сводила с него глаз. Вот он какой!

То, что Натан Семёнович жив, этому она не удивилась. Чего удивляться? Радоваться надо! Думали — человек погиб, а он жив. Сидит в своём вязаном пиджачке, запивает коржики чаем. Только он совсем не такой, каким она его себе представляла. Она думала, что он богатырь, а он просто дедушка...

— Попробуем дыню, — говорит Натан Семёнович. И, отрезав от дыни сочный клинышек, предлагает его Шуре: — Прошу! Я сам выбирал в Джанкое эту красавицу.

Дынный аромат наполнил купе.

Цветастую попутчицу тоже угостили дыней. Она даже зажмурилась, когда попробовала.

— Очень даже сладкая. Во рту тает.

— Выбирать дыню надо умеючи, — говорит Натан Семёнович. И объясняет: — Чем больше она поглотит солнечных лучей, тем больше в ней сахара.

«О чём он говорит? Подумаешь — дыня! Когда же он спросит про маму?» — ждёт Шура.

Шура не знает, что Натан Семёнович и папа условились там, в коридорчике, не говорить про маму.

«Не будем, дорогой, вспоминать про Олю при вашей дочке, — сказал Натан Семёнович. — Дети молча, но очень тяжело переносят горе. Не надо. Это мы, взрослые, ищем сочувствия, а она молчит. Не надо её тревожить...»

— Я много раз писал в Ленинград, — говорит Натан Семёнович.

В Ленинград! Шура как струнка. В Ленинград! Там жила и училась мама. Может, он теперь про неё спросит?

— Зачем же в Ленинград? После войны мы поехали на юг. Нас Жора сманил Клименко. Помните Клименко из морской пехоты? — Алексей Иванович торопится. — Вы его тоже гоняли из санбата. Там у вас санитарка была Тося. Помните?

— Какая Тося? — На лице Натана Семёновича недоумение. Сняв очки, он моргает Алексею Ивановичу — зачем вспоминать санбат?

— Озорная такая, отчаянная! — настаивает Алексей Иванович.

Натан Семёнович пожимает плечами — мы же условились!

«Тосю не помнит! — ахает молча Шура. — Может, он и маму забыл?»

«Я за Натана Семёновича — куда угодно, — говорила мама. — В огонь? В огонь! В воду? В воду!» И она бы прыгнула, не задумалась.

Шура смотрит испытующе на Натана Семёновича, который тщательно протирает очки. За него — в огонь! А он... Шура вот-вот заплачет. Но заплакала не Шура. Заплакала цветастая попутчица. Громко, навзрыд.

— Вы-то встретились! Вы-то счастливые! А я...

Продолжая всхлипывать, она щёлкнула замком нарядной сумки, отодвинула на столике стаканы и разложила фотографии.

— Вот! Каждый отпуск с собою вожу: всё надеюсь — может, кто признает, кто вспомнит? Братья мои: Паша, Володя, Коля, Никифор. В штатском — Никиша. Он младший, ушёл в комсомольский отряд... В похоронных много не написано. А у нас мама старенькая. Не верит, что всех четверых.

Четыре брата, четыре бойца погибли в боях за Родину!..

В купе стало очень тихо.

— Бывает, что через много лет находятся те, кто пропал без вести... — начал Алексей Иванович.

— Вот и я надеюсь, — перебила его попутчица. Она молча собрала фотографии.

И вдруг в тишине звонко:

— У моей мамы не было вашей карточки!

Это Шура. Она старается чётко выговаривать каждое слово.

Натан Семёнович поднял голову. А Шура повторяет настойчиво:

— У неё не было вашей карточки! Но моя мама... Даже когда вы погибли, она всё равно вас помнила.

— Что ты, Шурок? — пугается Алексей Иванович.

Шура его не слушает. Не надо её останавливать. Она сама заступится за свою маму.

— Я её не забыл. Что ты, маленькая! Я не забыл её! — отвечает Натан Семёнович. Он растерялся. — Как я мог её забыть?

У девочки те же глаза, тот же голос. Даже прядки волос... Сестра Оля аккуратно завязывала волосы косынкой, а они всё равно выбивались вот такими же прядками.

— Я никогда не смогу её забыть, никогда! — повторяет Натан Семёнович. — После войны я писал, я искал... — Натан Семёнович достаёт валидол.

— Вы помните мою маму? — Теперь Шура глядит на него с мольбой. — Моя мама была с вами на войне, я знаю.

— Целых четыре года изо дня в день, — говорит Натан Семёнович. — Судьба берегла её, за всё время — ни одного ранения, ни одной царапины. И вот теперь, когда всё хорошо, когда всё позади... Куда, зачем она летела?..

— Я вам говорил. Она летела в дальний рейс, — отвечает Алексей Иванович.

Неужели он будет рассказывать дальше? Шура смотрит на папу. Неужели он будет рассказывать, как упал самолёт?

Нет, папа больше не произносит ни одного слова.

— Нелепо, нелепо! — повторяет Натан Семёнович. — Такая молодая, и её нет. А я... жив!

— И слава богу! — говорит Алексей Иванович.

— Абсурд! Я не погиб. Я ехал в штаб. И мы взорвались! Меня отшвырнуло. Очевидно, я оказался легче других. И на месте взрыва меня не обнаружили. — Натан Семёнович разводит руками. — А искать меня, очевидно, не было времени. Легче было поверить, что меня просто нет.

— Да что вы! — говорит Шурин папа. — Может, вас в кювет сбросило. Шёл бой, сразу не увидели.

— Может быть, — соглашается Натан Семёнович, — но факт есть факт. — Он отпивает несколько глотков остывшего чаю и говорит уже спокойнее: — Короче говоря, когда вы шли на запад, я мчался в санитарном поезде на восток. Кто-то всё-таки меня подобрал. Только после контузии я не помнил ни своего звания, ни чина. Даже собственного имени. Представляете?.. — Натан Семёнович обмакнул коржик в чай и продолжал: — У меня были целы руки, ноги, голова, но я исчез, меня не было. Так же, как исчез мой планшет с документами. Наконец, когда вы, дорогие, закончили войну и разъехались по домам, в один прекрасный день я наконец вспомнил, что я — Натан Семёнович, что я военврач, полковник медицинской службы.

— Господи! — всхлипывает попутчица. — Воскрес!

— Вот именно! — подхватил Натан Семёнович. — Вы совершенно правы. Но если бы воскрес знаменитый мореплаватель Магеллан, было бы меньше суматохи, уверяю вас. — Натан Семёнович взъерошился. — Начали куда-то писать, что-то сверять и, наконец, поздравили меня с победой. Как вам это нравится?

В голубых глазах Натана Семёновича сверкали маленькие молнии.

— А чемоданчик, чемоданчик, в котором был хирургический инструмент? — спросила Шура. — Вы его взяли тогда с собой.

Натан Семёнович поражён. Невероятно! Хирургический инструмент! Нет, вы послушайте! Сидит напротив него девчушка, которой и на свете-то не было в тот злополучный день, сидит и подробно рассказывает, что именно лежало в его кожаном потрёпанном чемоданчике. Да, он действительно взял его с собой в дорогу. Он всегда его брал с собою.

— Там лежали мыльница фиолетовая, полотенце, — Шура загибает пальцы, — и ещё такой флакончик с металлической пробкой.

— Невероятно! Флакончик с пробкой!

— И ещё, — продолжает Шура, — там была книжка!

Моя родина там, где проплывают

Самые прекрасные облака, —

говорит она нараспев.

— Совершенно верно. Там был томик французского писателя Жюля Ренара. Он обожал облака... — говорит Натан Семёнович.

— Мама никому не давала читать вашу книжку — она её берегла, а чемоданчик с вещами сдала, — рассказывает Шура.

— Книжку можно прислать почтой, — говорит Алексей Иванович. — Она у нас в багаже.

*

Алексей Касаткин!

Перед Натаном Семёновичем — намокший потолок операционной палатки. Потолок вздрагивает: где-то рвётся снаряд.

— Это далеко, — говорит маленькая усталая сестра.

Над операционным столом тусклый свет единственной лампы.

— Продолжаем работать! — Натан Семёнович протягивает руку: — Скальпель!

Сестра Оля — незаменимый помощник.

Снова в его тяжёлой, почти онемевшей руке в строгом порядке: скальпель, пинцет, салфетка, игла. Операция идёт в невероятных условиях.

Под ногами чавкает размокшая от дождя земля. Того и гляди, померкнет свет. Но операция продолжается. Вслед за нею — другая. И ещё другая. Вновь и вновь запрокинутое лицо раненого, которого они должны спасти!

Опять взрыв. Теперь уже несомненно рядом.

Намокший потолок нависает совсем низко. Только бы не погас свет...

— Сестра, скальпель! Сестра!

Оглянувшись, он видит её, застывшую, с горячим стерилизатором в руках.

Она смотрит со страхом, не двигаясь с места.

Умер?

На операционном столе её жизнь, её любовь... Алексей!

Он умер?

— Вы будете мне помогать или нет? — спрашивает доктор.

Только бы не погас свет!

— Скальпель!

Как она тогда выдержала?

Пинцет! Иглу! Скальпель!

Алексей Касаткин был безнадёжен. Когда после операции в нём сохранилось чуть слышное биение сердца, Натан Семёнович этому не поверил. А сестра Оля, бледная до синевы, расцеловала чудесного доктора. Он будет жить! Жить!

— Я сделал всё, что мог, — повторял Натан Семёнович, пытаясь накапать для неё лекарство. — Но я не могу ручаться.

Зачем ей нужны были капли? Она верила ему.

— Натан Семёнович! Вы видите, у него восстанавливается дыхание! Натан Семёнович, у него появился пульс!

*

Поезд покачивает. В купе на мгновение затих разговор.

Воспоминания, воспоминания... Они вспыхивают и бегут с невероятной скоростью.

Маленький томик Жюля Ренара...

Как это было?

— Мама, почитай, пожалуйста, — просила Шура.

Сколько раз они перечитывали эту книгу!

Мама читает о том, как Рыжика посылают запереть курятник. Его старшие брат и сестра отказались идти: уже темно, им страшно.

«Мама, я тоже боюсь, — робко говорит Рыжик».

Мадам Лепи́к только пожимает плечами.

Приходится идти...

Шура видит в темноте маленького мальчика, у которого «душа ушла в пятки». «Он дрожит всем телом в охватившем его мраке».

Почему его мать — мадам Лепик — так к нему несправедлива? Почему так жестоки её наказания? Она лишает Рыжика даже редких радостей.

Рыжик мечтает получить в подарок трубу. Наконец это сбылось. Но мадам Лепик её отобрала.

«Роскошная труба, перевитая флагом и золотой бахромой, лежит в шкафу: невидимая, безмолвная, как труба Страшного суда.

— Ну-ка убирайся! Беги и труби в свой собственный кулак! — кричит торжествующая мадам Лепик».

Подавленный обидами и страхом, Рыжик лжёт своей матери.

Разве можно бояться свою маму? Сказать маме неправду? Шура смотрит, как мама переворачивает страницу.

— Читать дальше?

— Нет, нет!

Дальше Рыжик будет убивать крота. Зачем он это сделает?

— Мамочка! — У Шуры горят щёки.

— Что, доча?

— Как ты угадываешь, если я хитрю?

— Посмотрю на мизинчик — и вижу. Вот вчера ты легла в постель с грязными ногами, а сказала, что вымыла.

— Мамочка, это только один раз!

— Один раз или сто — это всё равно, — говорит мама.

И Шура понимает, что ей нет оправдания...

— У Рыжика нехитрая ложь. Он говорит неправду от отчаяния.

Если бы у Рыжика была такая мама, как моя!

И Шура сочиняет главу, которой нет в книге.

В этой главе Рыжик играет сколько хочет и ест досыта за столом, а мадам Лепик любит своего сына.

*

— Вам нравится Рыжик?

— Мне?

Натан Семёнович открывает глаза. Перед ним — девочка. Да, они едут в поезде... Эта девочка — дочь погибшей медсестры. О чём она спрашивает?

— Вам нравится Рыжик? — повторяет Шура. — По-моему, он совсем ни в чём не виноват. Просто у него была очень плохая жизнь. Правда?

— Да, да, безусловно, — отвечает Натан Семёнович. — Рыжик мне нравится. Он славный... А все его злоключения... — Натан Семёнович грустно улыбнулся, — это не его вина. Мне его жаль,..

— Мне его тоже очень жалко, — говорит Шура. — Моя мама тоже его жалела. Но он молодец, он победил страх. Каждый человек может победить страх. Правда? Надо только сказать себе, как Рыжик: «Я не боюсь, я не боюсь, я не боюсь!» — И Шура признаётся: — Я раньше тоже очень боялась темноты, ни за что не решалась идти в тёмную комнату.

— Да что ты? — удивляется Шурин папа. — Что-то я не замечал.

— Ты не замечал, а я повторяла «я не боюсь», наверное, тысячу раз. И теперь, даже когда очень-очень темно, мне совсем не страшно.

«Сколько же раз должна была повторять эти магические слова маленькая сестра Оля? «Это ещё далеко», — вспоминает Натан Семёнович. — Гул взрыва над головой, ещё мгновение, и не будет операционной палатки, а она: «Это ещё далеко».

*

За окном вагона серо-белые холмы. Мелкий дождь.

— Скоро Белгород, — говорит попутчица. — Хочешь не хочешь, а завтра на работу... Я в торговой сети работаю.

Шура видит, что глаза у попутчицы совсем не хитрые, а грустные, и цветастое платье ей не к лицу. Папа помог ей снять с верхней полки чемодан. Застегнув пальто, она кивнула на Геркины розы:

— Подарите одну, пусть думают — провожал меня кто-нибудь.

— Пожалуйста, пожалуйста! — Шуре совсем не жалко. — Берите эту! И эту, и эти красные! Я вчера про них забыла.

— А я пожалела! Без воды завяли бы они к утру.

Попутчица завернула в мокрый платок колючие стебли.

В Белгороде, когда она сошла на перрон, её никто не встретил. Она стояла рядом со своим чемоданом и махала розами вслед уходящему поезду. Шура тоже ей махала и желала от души:

«Пусть она найдёт хоть одного брата — всё равно кого: Колю, Пашу, Володю, Никифора».

Поезд шёл всё быстрее и быстрее. И уже давно остался позади вокзал Белгорода. А у Шуры за пазухой будто котёнок царапал острыми коготками: «Вот тебе за Бигуди, вот тебе за цветастую, за несчастную дуру!»

— В Москве вы непременно остановитесь у меня, — сказал Натан Семёнович. Он не хочет слушать никаких возражений. — Непременно. На неделю, на месяц...

— Только на один день, — ответил ему Алексей Иванович. — Нам на новом месте надо устраиваться.

— На новом месте? У вас там родные? — озабоченно спрашивает Натан Семёнович.

— Родных нет.

— Тогда почему этот город?

— Потому... — Алексей Иванович погасил недокуренную сигарету. Шура смотрит, как у него дрожит рука. — Потому, что в этом городе никто не будет мне сочувствовать. Будем с дочерью наново устраивать свою жизнь.

«Зачем он так отвечает? Зачем, — думает Шура, — обижает Натана Семёновича?»

— Мы бы погостили у вас целый год, — говорит она. — Только мне надо в школу с первого сентября.

— Разумеется. Я упустил это из виду! — Натан Семёнович прячет своё огорчение. — В какой же мы пойдём класс?

— Я перешла в шестой. Там, у себя, — добавляет Шура.

*

Школа, где она училась пять лет, стоит за базаром, на Журавлиной горке. За её окнами — багряные виноградники. Моря не видно, но всё равно слышишь, как оно шумит.

К первому сентября школу покрасят, побелят. Потом явится с общественницами Федосья Михайловна Романчук. Принесёт с собою вёдра, веники.

— Мы пришли мыть полы! С чего начинать?

А директор школы Вера Викторовна будет возмущаться:

— Дети сами должны навести порядок. Пол уже вымыт. А ваш сын, кстати, ещё у нас не учится!

Но Федосья Михайловна не захочет её слушать.

Вера Викторовна уйдёт в учительскую, а Федосья посыплет пол толчёным кирпичом и начнёт его драить крепким колючим веником. Из классов потекут грязные ручьи.

— Кто так моет полы? Вот как нужно мыть пол! — возмущается Федосья.

Потом общественницы под её началом вытрут окна до радужного блеска.

И только тогда довольная Федосья Михайловна удалится домой.

Дома её встретит Романчук и будет ругать за то, что ей всегда больше всех надо и что она не обязана была «робить даром».

*

— Наверное, не хочется в школу первого сентября? — спрашивает Натан Семёнович.

Он угадал. Первого сентября ещё тепло. После школьных занятий на морском берегу лежат школьные сумки. Ученики в сильный ветер кладут на них камни потяжелее, чтобы нэ улетели.

Хорошо, что есть часовой, который предупреждает об опасности. Он отважно появится на берегу прежде, чем нагрянет Вера Викторовна.

«Тикайте! Тикайте!» — будет кричать Стёпка.

Он на будущий год пойдёт в школу, и Вера Викторовна с ним намучается.

— В сентябре мы ещё купаемся, — говорит Шура. — Прямо из школы с портфелями бежим к морю.

— Вам, наверное, за это попадает? — спрашивает Натан Семёнович.

В его глазах сочувствие.

— За нас заступается Юрий Васильевич, — говорит Шура.

И Шура рассказывает Натану Семёновичу про своего классного руководителя:

— Юрий Васильевич очень хорошо плавает. Он Вере Викторовне Восьмого марта подарил купальные тапочки. Смехота! Правда?

Натану Семёновичу нравится классный руководитель.

— Про него писали в газете, он младший научный сотрудник Корольков! Вы не читали?

Нет, Натан Семёнович не читал.

— Наш класс самый счастливый, — говорит Шура. — А Вера Викторовна к нам придирается: «Юрий Васильевич, почему ваш класс нырял в море?», «Юрий Васильевич, почему ваш класс так вяло посещает кружок вышивания?» Представляете? Я терпеть не могу вышивать, — сознаётся Шура. Глаза у неё становятся лукавыми. — Знаете, я один раз вышила ей назло сколопендру, длинную-длинную. Это давно было, ещё в третьем классе, а Вера Викторовна до сих пор её всем показывает: «Смотрите, какая безвкусица!» Юрий Васильевич — он справедливый. Он знаете как нас зовёт? Барабульки. У нас девиз: барабулька не уронит достоинства!

Алексей Иванович не разделяет восторга своей дочери:

— Корольков ещё молодой, а у Веры Викторовны — опыт.

Тут за классного руководителя вступается Натан Семёнович:

— Позвольте, позвольте... Что же что он молодой?

Пока они спорят, Шура опять в своём классе...

*

Первый школьный день, первое сентября.

Юрий Васильевич, к ужасу Веры Викторовны, явился в школу в пёстром свитере. Он отмечает в журнале, кто присутствует и кто отсутствует.

— Почему же не явилась Касаткина?

— Она уехала, — отвечают ребята хором.

Юрий Васильевич ничего не знает. Его не было всё лето. Он только вчера примчался из научной командировки.

— Жаль, жаль, — говорит Юрий Васильевич. Он смотрит на пустое место за партой, где прошлый год сидела Шура. — Жаль, что не будет с нами Касаточки.

— Юрий Васильевич, разрешите! — Это Муха. — Разрешите, я сяду на место Касаткиной.

— Нет, — говорит Герка и раскидывает локти на всю парту.

— Нет, — говорят хором ребята.

— Нет, я тебе не могу этого разрешить, — отвечает Мухе Юрий Васильевич, и посрамлённая Муха возвращается на своё место.

— Спасибо, Юрий Васильевич! — торжественно говорят все присутствующие.

*

— Молодой! Вот это как раз и хорошо! — продолжает горячиться Натан Семёнович. — Тебе интересно учиться? — спрашивает он Шуру.

— Очень!

— Вот видите!

Шура не рассказала ему, как Юрий Васильевич, вызвав к доске ученика, иногда долго ждёт ответа. И, не дождавшись, говорит с сожалением:

«Прекрасно! А теперь иди, мыслящая личность, на место и осознай самоё себя!»

Даже Шуру однажды постигла такая участь.

Но это было в своей школе, среди своих ребят. Шуре тревожно перед неизвестностью, которая её ждёт в незнакомом городе. А он всё ближе и ближе.

За окном вагона уже вечер и уже нет дождя. Поезд мчался на север целую ночь и целый день. В окно видно, как в небе парят лёгкие, предзакатные облака... Вот летит самое маленькое облако, оно догоняет поезд.

Может, это то самое облако, на котором Шура хотела полететь в далёкий город, посмотреть на него и вернуться обратно?

Облако летит быстрее, быстрее...

«Догоняй! Догоняй меня!» — манит его Шура.

«Не догнать! — стучат колёса. — Не догнать!»

Облако густеет, становится розовым.

Может, это не то облако?

Луч закатного солнца освещает купе.

— Смотрите, Москва встречает нас хорошей погодой, — радуется Натан Семёнович.

Солнечный луч касается его плеча. У Натана Семёновича розовеют очки. Его мохнатый пиджачок тоже становится розовым, а на откосе, мимо которого мчится поезд, розовая трава, вдали тёмно-розовый лес...

Может, это то самое облако?..

«Не догнать, не догнать!!!» — стучат колёса.

— Теперь уже скоро прибудем, — говорит Шурин папа. — Осталось только тридцать километров.

«Скоро! Скоро!» — выстукивают, спеша, колёса.

Тает розовое облако, гаснет розовая трава, исчез из купе солнечный луч. Мохнатый пиджачок Натана Семёновича снова стал сереньким. Уже не видно розового облака. Оно совсем растаяло.

— Что ты, дочь, приуныла? — спрашивает папа.

«Поезд прибывает в столицу нашей Родины — Москву!»

Шура стоит у окна, как на праздничной линейке.

Страна моя!

Москва моя,

Ты самая любимая! —

громко поёт репродуктор.

Шура в Москве пробудет один день.

— Это ещё Петровское-Разумовское, — говорит Натан Семёнович. — Сядь, не будем спешить.

Поезд уже стоит. В коридоре шум. Встречающие преодолевают баррикады из чемоданов:

— Разрешите пройти! Разрешите пройти!

— Не будем спешить! — повторяет Натан Семёнович. — Зачем волноваться? Зачем спешить, когда мы уже приехали!.. Фрида!

— Натан!

И Натан Семёнович обнимает появившуюся в купе седую высокую женщину.

Фрида поправляет на голове панамку и берётся за чемодан.

— Подожди, Фридочка! Ты знаешь, кто со мной?

Натан Семёнович не очень толково рассказывает про госпиталь, фронт, Джанкой, пытается объяснить, кого он встретил, но Фрида поняла всё.

— Я очень рада, — говорит она и крепко пожимает руку Шуре и Алексею Ивановичу. — Я много о вас слышала.

*

Через Москву они едут в такси.

Шуре кажется, что они мчатся по небу — мимо сияющих звёзд. Звёзды большие, звёзды маленькие. Сколько их? В темноте не различишь домов, не поймёшь, что светятся окна.

Таких домов и таких ярких, бегущих навстречу звёзд Шура никогда не видела. Ночью над морем звёзды горят спокойно.

— Сейчас темно, — говорит Фрида Эдуардовна, — а завтра мы с тобою посмотрим город.

Машина тормозит. Стоп!.. Какой высокий, большой дом!

Натан Семёнович распахивает перед Шурой парадную дверь:

— Прошу! Сейчас нас поднимет лифт.

Они входят в стеклянный фонарик и летят ввысь, к облакам, на десятый этаж.

— Вот наша квартира.

Щёлкает английский замок, и под ноги Натану Семёновичу бросается кто-то мохнатый.

— Познакомьтесь, это наш Филя. — Натан Семёнович, нагнувшись, гладит огромного кота. — Филя! Филя! (А кот, выгнув спину, щурит глаза.) Здравствуй, Филя, здравствуй! Смотри, к нам приехали гости!

Филя выпускает из плюшевых лап острые коготки.

— Не рекомендую гладить это животное, — предупреждает Фрида Эдуардовна. — Он признаёт только Натана, хотя я кормлю его печёнкой и пою молоком.

Вслед за котом гости входят в комнаты.

«В такой комнате может поместиться наш дом! — думает, оглядываясь, Шура. — В нашем доме папа мог достать до потолка рукой, а здесь разве достанешь?»

Стены комнаты заставлены стеллажами. На стеллажах книги, книги... Наверное, миллион книг!

— Нет, — смеётся Фрида. — В нашем каталоге только десять тысяч с небольшим. За время войны многое исчезло, но мы все эти годы пополняли библиотеку. — Фрида уже стоит на стремянке и достаёт один из десяти тысяч томов. — Я вам сейчас покажу уникальную книгу.

— Фридочка! — мягко протестует Натан Семёнович. — Нам с дороги следует помыться, и девочка, наверное, уже хочет спать.

Шура лежит в мягком, удобном, душистом кресле-кровати. Пригодилось кресло-кровать. Стояло без дела сколько лет. Шура слышит голоса: папин, Натана Семёновича. Потом ласковый и властный голос Фриды:

— Натан, изволь съесть простоквашу!

Голоса всё дальше, дальше. И в московской квартире на проспекте Вернадского начинают звенеть цикады.

*

Ещё раннее утро.

«Сегодня в Москве облачная погода с прояснениями. Ветер южный, умеренный», — объявил диктор по радио. Похожие на морскую пену облака плывут в высоком, глубоком небе. Может, эти облака видели берег, большой горбатый камень на берегу, где купалась Шура?

Вот она, Шура! Идёт по Москве! По Красной площади...

Солнце светит на стены Кремля, на гранитный Мавзолей, на красные звёзды над красными башнями. Оно сверкает на пёстрых куполах нарядного храма, который хочется, как игрушку, подержать на ладони и снова поставить на место.

Солнце на всей Красной площади. А над площадью — красный флаг. Южный ветер колышет флаг над куполом здания за зубчатой стеной. Там работал Ленин!

— Я покажу тебе окна его кабинета. — Фрида берёт Шуру за руку, и они торжественно идут через крепостные ворота в Кремль.

*

— В эти ворота въезжал автомобиль, и часовые отдавали честь Председателю Совнаркома, — рассказывает Фрида. — Он не всегда приезжал на автомобиле. Он возвращался иногда пешком после недолгой прогулки к себе в Кремль, где его ждали дела. Он шёл вот по этим стёртым плитам. Он подходил вот к этой двери, поднимался по лестнице. Смотри! Вот окна его кабинета. Даже ночью там горел свет.

Шура поднимает глаза и щурится. В окна ленинского кабинета глядит солнце.

— Сюда, в Кремль, приходили вести с фронтов, — продолжает рассказывать Фрида. Она рассказывает так, будто читает книгу. — Здесь шёл счёт вагонам с углем и хлебом. Здесь, склонившись над картой, народные комиссары обсуждали план электрификации. А вот там, — Фрида указывает уже на другие окна, — там размещался Секретариат... Владимир Ильич, такой внимательный к людям, был очень строг в работе. Он требовал, чтобы на каждое письмо был послан незамедлительный ответ, чтобы каждое прошение было рассмотрено в срок.

Фрида замолкает, что-то припоминая.

— Вы видели Ленина? — спрашивает Шура. У неё нет никаких сомнений, что это именно так.

Фрида отрицательно качает головой.

— Я видела его автомобиль, — говорит она. — Однажды к нам домой...

— К вам домой приезжал ленинский автомобиль? — Шура смотрит на Фриду восторженно.

— Разумеется. Он остановился рядом с нашим домом, — поправляет её Фрида. — В нашем доме жила стенографистка Совнаркома. Она знала иностранные языки. Она была нашей соседкой по квартире. Однажды её привезли с дежурства домой. Мы подумали бог знает что. А у неё был обморок — просто закружилась голова. Тогда у многих кружилась голова — было плохо с питанием.

Но Шуру уже не унять:

— Она, эта стенографистка, видела Ленина? Сама?

— Разумеется, почти ежедневно.

Новая догадка овладевает Шурой:

— Она, эта стенографистка, — это вы?

— Что ты? — Фрида изумлена не менее Шуры. — Что ты? Как это могло быть? Тогда я, наверное, была не старше тебя.

Шура не верит: как это — не старше?

— Я тоже когда-то была девочкой, — улыбается Фрида.

Конечно, люди стареют, но Шура всё равно не может себе представить Фриду девочкой. Вот эту Фриду, совсем седую!

— Всё, всё меняется, — говорит Фрида. Она поправляет свою панамку. — Сейчас мы с тобою отправимся в Тайнинский сад. Ленин любил гулять в этом саду. Это здесь же, в Кремле. Зимой, в каникулы, для детей там устраивают ёлку.

Они идут по дорожке, усыпанной гравием. По бокам дорожки цветут яркие цветы, а под ними уже осенняя, жухлая трава.

«Очень жалко, что Фрида не была стенографисткой, — думает Шура. — Если бы она была стенографисткой, у неё можно было бы спросить про Ленина всё-всё».

Вот он, сад! Как они быстро пришли!

— Надо немного отдохнуть, — говорит Фрида. — Когда я долго хожу, у меня отекают ноги.

Они садятся на скамейку, и Фрида с наслаждением вытягивает ноги в больших, разношенных туфлях.

— Смотри, как здесь хорошо... Всё-всё меняется. — Фрида прикрывает глаза. — Даже этот сад. Тогда он был не таким.

По склону Тайнинской горки стоят голубые ели.

— Их не было тогда. Не было скамейки, на которой мы сидим. Наверное, не было этих дорожек, их разбили не так давно. Ленин любил здесь гулять...

— Я читала, — говорит Шура, — что он с этой горы катался с ребятами на санках.

— Всё может быть. Может, он скатился на санях раз-другой. — О санях Фрида говорит с сомнением. — Ты не помнишь, где ты это прочла?

Где она это прочла?

—Знаете, наверное, в сборнике. Есть сборники воспоминаний. А может быть, где-нибудь ещё...

— Где-нибудь ещё... — повторяет за нею Фрида. — Сейчас так много печатают воспоминаний!

— У нас в школе тоже был вечер воспоминаний! — Шура торжествующе смотрит на свою спутницу.

— Кто же и что вспоминал? — спрашивает, улыбаясь, строгая Фрида.

— К нам приезжал старый большевик. — И Шура рассказывает, как большевик пил с ними чай, как они подарили ему пионерский галстук и как он пел с ними песню:

Ведь от тайги

До британских морей...

— Красная Армия всех сильней, — подсказывает Фрида, когда Шура запнулась.

— Эта песня, Фрида Эдуардовна, очень, очень старая.

— Не так уж очень! — улыбается Фрида. — Ты знаешь, у красноармейцев была тогда форма, как у русских богатырей: шинель с петлицами, напоминающая кольчугу, а будёновка как шлем! Очень красиво!

Ведь от тайги

До британских морей, —

напевает Фрида, отсчитывая такты рукой, —

Красная Армия всех сильней.

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой...

И все должны мы неудержимо

Идти в последний смертный бой!

«Все слова помнит!» — удивляется Шура.

— Тогда было много песен, — говорит Фрида, — которые нельзя забыть: «Смело, товарищи, в ногу», «Вихри враждебные», и ещё мы пели песню про коммунистов — про то, что их через минуту расстреляют белые, а они поют «Интернационал»... Ты тоже будешь коммунистом? — спрашивает Фрида, помолчав. — Ленин хотел, чтобы дети росли коммунистами...

— Я?

Шура молчит. Разве можно ответить просто так: буду, не буду...

— Ты ещё не решила, — говорит Фрида. — У тебя ещё есть время решать...

*

Мама разбирала свои документы. Она улетала в дальний рейс.

— Что это у тебя за книжечка? — спросила Шура.

— Это не книжечка. Это партийный билет.

На маленькой фотографии — мама, похожая на десятиклассницу. Она в пилотке, на гимнастёрке у неё значок.

— Ты была ворошиловским стрелком?

— Была, — ответила мама. — Я на фронте вступила в партию. Вот и ты вырастешь — тоже получишь партбилет. Если тебе доверят...

— Мамочка!

— Да, если доверят.

Мама положила свой партийный билет в кармашек форменного кителя.

— Ну вот, кажется, и всё... Вы с папой будете умные-благоразумные? Ты его за меня поцелуй.

Мама прижимает к себе Шуру.

— Когда тебя ждать, мамочка?

— Если всё будет благополучно, через три дня.

Улетая, мама всегда оставляла им с папой целый наказ. Бывало, что они его не выполняли.

— Я же просила вас!.. — говорила мама с досадой.

На столе к её приезду в глиняном кувшине всегда стояли цветы.

— А это что? — Мама выливала прокисший борщ.

— Мы обедали! Мы были совсем сытые! — уверяли в один голос Шура и папа.

— Вы питались абрикосами! Вот они, косточки!..

Оправдываться было бесполезно. Зачем они её огорчали?

*

— У тебя ещё есть время решить, — говорит Фрида. — А теперь мы должны ещё многое повидать.

Они идут по Кремлю, мимо соборов, от которых лежат на каменных плитах величественные тени.

— Вот это — настоящая старина. Это — пятнадцатый, шестнадцатый век!..

— Я знаю, — говорит Шура. — Мы проходили это по истории. Эти соборы, они построены ещё при царе!

— При царях, — поправляет её Фрида.

— Я очень люблю историю, Фрида Эдуардовна!

— Любишь историю?

— Я люблю читать про революцию и про то, что было до революции. Я читала про первобытного мальчика. Это было до революции.

Фрида не может сдержать улыбки.

— Ты отчаянный человек, — говорит она. — Для тебя не существует фактора времени. До революции — про первобытного мальчика! Это находка для историографии!

И вдруг, остановившись посреди дороги, Фрида изумляется:

— Бог мой, что я тебе говорю! — Она громко смеётся и сквозь смех произносит с трудом: — Хорошо, что у меня нет внуков. Учёная бабка! Я бы их уморила! — Она хохочет до слёз.

Вот теперь она похожа на далёкую девочку, которая, наверное, тоже любила смеяться и носила панамку. Фриде очень идёт её имя — безо всякого Эдуардовна.

Она вытирает глаза.

— В следующий раз говори мне «стоп!», если я начну читать тебе лекцию... Ну, каков великан? — спрашивает Фрида.

Они стоят перед Царь-колоколом. Шура молчит. Её так и разбирает залезть в Царь-колокол через разбитый клин, залезть и крикнуть оттуда: «Гоп-гоп!», как в горах, но... рядом с Царь-колоколом на газоне дощечка: «Строго воспрещается!» Стёпка — тот бы залез. Подумаешь — «воспрещается!».

— Я тоже была поражена, когда впервые увидела эту махину, — говорит Фрида. — А вот это — Царь-пушка!

— Встаньте компактнее! Встаньте компактнее, товарищи! — Рядом с Царь-пушкой снимаются молодые военные.

Они не держат штыков мозолистой рукой. На них нет богатырских шлемов-будёновок. Они все в новых мундирах с блестящими пуговицами и в фуражках.

— Может быть, ты тоже хочешь сняться на фотографии? — спрашивает Фрида.

Ещё бы! Зачем об этом спрашивать? Шура замирает в ожидании.

— Молодые люди, — обращается к военным Фрида Эдуардовна, — можно девочке сфотографироваться вместе с вами?

Молодых людей, очевидно, это не очень устраивает. Но после краткого военного совета около Царь-пушки перед объективом замерли тридцать три богатыря и среди них — царевна в вязаной шапочке.

— Прекрасно! Снимаю! — Фотограф щёлкнул аппаратом и объявил: — Снимки можно получить через два часа! Или завтра утром.

Через два часа! Фрида взглядывает на свои ручные часики:

— Бог мой! Мы с тобой потеряли голову. Нам надо спешить!

Получив от фотографа квитанцию, Фрида почти бежит.

— Представляешь? Теперь уже вернулся из клиники Натан Семёнович. У него сегодня операционный день.

Они выходят из Кремля и спускаются в метро.

— Не отставай! Нет, лучше иди вперёд! — командует Фрида.

Шура с опаской становится на ступени эскалатора.

— Простите, девочка, как вас зовут?

Рядом с Шурой, которая вцепилась в поручни, стоит молодой военный. Это один из тех, кто запечатлён перед Царь-пушкой. Он вынимает блокнот.

— Скажите, как вас зовут?

— Как зовут? — Шура не теряет мгновений, она выбирает себе имя: Тамара, Маргарита, Виктория.

— Нас зовут Шура, — отвечает за неё Фрида. — А вас?

— Меня? Пётр!

Сержант Пётр захлопнул блокнот, козырнул и, стуча сапожками, побежал вниз догонять товарищей.

— Славный парень! Почему ты не захотела ему ответить? — спрашивает Фрида.

Фрида, Фрида! Разве она не была девочкой? Если бы она не поспешила, какое великолепное было бы названо имя...

— Я просто не успела, — говорит Шура. — Я бы ответила.

Наконец, миновав переходы и пересадки, они выходят из метро на свежий воздух.

— Пойдём ровным шагом, — говорит Фрида. — Надо прийти в себя и войти в дом в спокойном состоянии.

Солнце, сопровождавшее их во время прогулки, скрылось, стал накрапывать дождь.

*

Шурин папа и Натан Семёнович уже давно их ждут.

— Мы немного увлеклись! — говорит Фрида. Сбросив пальто, она устремляется на кухню. — Я только разогрею! — кричит она оттуда. — Это максимум десять минут.

За обедом Шура хвастает: «Что мы видали да что мы видали!»

— Жаль! — завидует Алексей Иванович. — Лучше я бы с вами пошёл. А то промотался на вокзал, да кое-что надо было купить. Я был в Кремле, только давно.

— Ничего, — утешал его Натан Семёнович. — Я покажу вам всю Москву сразу.

Шура замолкает. Как это — сразу всю Москву?

— А так, — говорит Натан Семёнович. — Откроешь глаза — и перед тобою вся Москва.

— Он повезёт вас на Ленинские горы, оттуда действительно чудесный вид. Но прежде ты должен отдохнуть, Натан. У тебя сегодня был тяжёлый день. И вы тоже, Алексей Иванович. Вы тоже устали.

Натан Семёнович и Шурин папа подчиняются ей беспрекословно. В квартире наступает абсолютная тишина.

— Фрида Эдуардовна! У вас есть конверт? — спрашивает шёпотом Шура. — Я должна написать одному человеку письмо.

— Разумеется. — Фрида открывает дверь в сбою комнату, и Шура садится за её большой письменный стол.

*

«Что же ты будешь писать?» — спрашивает Шуру мама. Вот она на фотографии, которая на письменном столе. Мама в телогрейке, в белой косыночке, в кирзовых сапогах стоит рядом с Натаном Семёновичем. Он в шинели. А это кто? На Шуру смотрит знакомая женщина. Неужели она теперь носит пятьдесят четвёртый размер? Тося! Больше Шура никого не узнаёт.

В углу фотографии надпись: «Фронтовая газета «Огонь по врагу».

«Нас снимали для фронтовой газеты!» — вспоминает Шура мамин рассказ.

Может, позвать папу? Но Шура не двигается. Она долго сидит молча, одна, потом подвигает к себе белый лист и пишет шариковой Фридиной ручкой:

«Дорогой Жора!

Я пишу тебе из Москвы. Завтра мы поедем дальше.

Жорочка! Ты даже ахнешь, если узнаешь, кого мы встретили...»

*

Не успели встретиться, и надо расставаться.

Пока не тронулся поезд, провожающие могут посидеть в купе...

Натан Семёнович снимает очки, протирает их полосатым платком, надевает и снова вертит в руках.

— Как только прибудем, непременно дадим телеграмму, — обещает Шурин папа. — Прямо с вокзала пошлём.

— И пожалуйста, Алексей, — просит Натан Семёнович, — извещайте меня о вашем здоровье. Всё-таки я имею к нему некоторое отношение.

— А это тебе. — Фрида Эдуардовна кладёт на откидной столик свёрток, перевязанный золотой бечёвочкой.

— Спасибо, — отвечает Шура. Что там, в свёртке? Поглядеть бы хоть одним глазком.

— Там разные разности, — говорит Фрида. — Надеюсь, они тебе пригодятся. — И вдруг спохватывается: — Натан, где фотография? Ты её забыл!

— Нет, не забыл. — Натан Семёнович расстёгивает пальто.

— Забыл, забыл! — повторяет Фрида. — Это с тобой вечная история.

Натан Семёнович выворачивает карманы.

— Почему ты так в этом уверена? Вот! — Натан Семёнович взмахивает найденным конвертом.

— Редкий случай, — невозмутимо говорит Фрида Эдуардовна. — И подожди радоваться. Это, наверное, твои рецепты.

Но в руках у Натана Семёновича действительно фотография.

— Вот, пожалуйста! — Он торжественно передаёт её Алексею Ивановичу, и тот не верит своим глазам: перед Царь-пушкой в Кремле, в окружении доблестных воинов, его дочь!

— А что особенного? — говорит Шура. Ей самой тоже не терпится взглянуть, но она проявляет выдержку. Зато папа рассматривает снимок с пристрастием.

— Ну и ну, ну и Шурка!

— Ничего особенного, там все снимаются!

— Не так уж все, — возражает Фрида Эдуардовна. — Эти молодые люди были так любезны... И смотрите, какое сходство!

Шура молчит — она не может признать себя в этой девочке, которая стоит, будто проглотила аршин: руки по швам, ноги вместе.

— Ты удивительно похожа, — подтверждает Натан Семёнович.

Шура опять молчит. Вот если бы ей ещё раз выпало такое счастье, она бы снялась! Во-первых, она бы снялась без шапки, а то нахлобучила её на глаза, стоит как мухомор! Во-вторых, почему надо было так таращить глаза?

— Хватит любоваться! — Папа берёт у Шуры фотографию и снова удивляется: — И как вы надумали, Фрида Эдуардовна?

Он бережно кладёт фотографию в конверт.

— Я очень рада, что снимок вам нравится, — говорит сияющая Фрида.

Но её перебивает громкий голос из репродуктора:

«Граждане пассажиры! Провожающих просят покинуть вагон».

Слово-то какое на прощание — покинуть!

— Может быть, мы поедем до первой станции? Заплатим штраф, но не покинем друзей? — говорит Натан Семёнович.

Но Фрида Эдуардовна уже торопится.

— Заплатить штраф! Это не исключено. Но не в этом дело — я не хочу прыгать на ходу, как в приключенческом фильме. Идёмте! Идёмте! Натан! Застегни пальто! Не забудь шляпу! — командует она. — Обещай, что ты будешь здорова! — Фрида Эдуардовна треплет Шуру за вихор и первая выходит из купе.

Шура остаётся одна. Она смотрит в окно и видит: папа, Натан Семёнович и Фрида Эдуардовна стоят на перроне. Папа, опираясь на палку, старается что-то доказать Натану Семёновичу. А Фрида показывает Шуре на свои часы и поднимает два пальца.

«Две минуты осталось до отхода поезда», — понимает Шура.

Две коротенькие минуточки!

Папа не смотрит на часы. А вдруг поезд тронется? Он не успеет взобраться на подножку.

— Папа!

Сквозь пыльные двойные стёкла ничего не слышно.

— Папа!

А он стоит как ни в чём не бывало.

— Папа! Осталось две минуты! — Шура стучит в окно. — Ему, ему скажите! — Она показывает Фриде Эдуардовне на папу.

Фрида не понимает. Улыбаясь, она поднимает уже один палец: осталась одна, последняя минуточка. И вот перрон тихо плывёт назад...

— Ну что ты, доча? Дурочка ты, — смеётся Алексей Иванович. — Как это я останусь? Я же на трёх ногах! — Он ставит свою палку в уголок.

Зачем он смеётся? Разве это смешно?

Шура не может прийти в себя.

— Я на площадке был, покурил, — оправдывается Алексей Иванович. — Не хмурься, доча, не надо. Как же ты поедешь без меня в Москву на каникулы?

Фрида Эдуардовна и Натан Семёнович взяли с Шуры слово: на каникулы она непременно приедет в Москву! Они даже рассказали про знакомых, которые отправляют своего внука с проводником вагона, и он едет самостоятельно на каникулы из Москвы в Харьков. Какой-то толстенький мальчишка, как колобок. «Совершенный колобок!» — Натан Семёнович даже щёки надул, когда про него рассказывал.

«Ну и пусть, ну и пусть, пусть колобок катится самостоятельно, а я...» — Шура уже не может сдержать рыданий. Папа продолжает её уговаривать:

— Ну, что случилось?

Конечно, случилось. Неужели он не понял? Ей было страшно. Пусть она дурочка... Но ей было очень страшно — до холода, до темноты. Шура вытирает слёзы, которые никак не унять.

— Ну, прости меня, доча!.. — Алексей Иванович виновато улыбается. — Прости!

Вот так же он просил прощения у мамы. Мама сердилась, сердилась, а потом возьмёт оттреплет его за уши. И он рад-радёшенек.

Шура не решается трепать папу за уши.

— Нагнись! — говорит она ему. — Вот так! — И она прижимается носом к папиной щеке. И холодный страх шмыгает в дверь, в коридор, прыгает с поезда на ходу...

— Давай посмотрим, что там такое? — говорит папа.

Шура потянула к себе золотую верёвочку.

В свёртке, который оставила Фрида Эдуардовна, великолепные вещи: тёплые, нарядные рубашечки, вязаная кофточка, чулки, а под ними — большая коробка.

— Смотри! Подарок первокласснику! — прочла Шура. — Папа! Ты смотри, что ей подсунули!

Но папа не удивился. Он открыл коробку и стал расхваливать её содержимое:

— Цветные карандаши — хорошо! Пластилин, тетрадь для рисования — тоже хорошо! Тетради в три косых — замечательно!

— Я перешла в шестой! — не унималась Шура.

— А какая разница? Разве в шестом нельзя рисовать? Чудесные карандаши!

— У неё нет внуков, вот она и перепутала! — продолжает с досадой Шура.

— Надо говорить спасибо — это прежде всего! — Папа строго смотрит на дочь. — Поняла? И никто ничего не перепутал.

Шура закрывает коробку. Но искушение сильнее обиды.

— Папа! Можно, я примерю кофточку?

Вязаная кофточка Шуре как раз впору. Тёплая, мягкая, голубая!

— Очень красиво! — говорит Алексей Иванович. — К этому голубому очень пойдёт чернильный, тёмно-фиолетовый цвет.

— А я не буду надевать её в школу. Она будет у меня праздничная! — Шура аккуратно складывает обновы в чемодан.

Только пластилин из «Подарка первокласснику» всё-таки решает выбросить. Не будет она в шестом классе лепить птичек или бараночки, как в детском саду...

*

Длинь! Длинь!.. В детском саду скоро обед.

— Дети, покажите ваши ладошки! — просит тётя Люся.

Она хочет найти грязнулю. С грязными ладошками нельзя садиться за стол. Строгая, пышная тётя Люся обходит ребят. И вдруг останавливается как вкопанная:

— Гера, где ты так вымазался?

Ладошки у Геры чистые, но трусы, майка, даже тапочки...

— Касаткина!

Шура поворачивается к тёте Люсе спиной. Её майка тоже в рыжих разводах.

— Где вы были, разбойники? Я вас сейчас отшлёпаю!

Но «разбойники» не выдали тайны.

Тётя Люся принесла ведро горячей воды.

— Снимайте одёжу!

Развесив на заборе майки и трусики, тётя Люся вылила из корыта грязную мыльную воду. Если бы она пошла вслед за мыльным ручьём, который побежал по канавке, она бы пришла к чудесной яме, она бы увидела на дне ямы перламутровую лужу, а на глинистом берегу лужи — коня!

— Я могу слепить лошадь! — сказал Гера. — Я знаю, где её надо лепить! Идём!

Шура пролезла вслед за ним между сломанным штакетником, ободрала коленку, и, пока тётя Люся читала старшей группе про полезных насекомых, на глинистом берегу встал конь. Он встал на четыре ноги, нагнул шею, прижал уши. Теперь ему нужен хвост. Сделаем хвост из травы!

Стоит на берегу конь с травяным хвостом. Ну и конь! Садись, всадник, ему на спину, скачи через горы!

Длинь! Длинь!.. Пора обедать.

— Парами, дети! Парами! — Тётя Люся плывёт впереди. — Касаткина, возьми Герочку за руку!

Герка сопит, выдёргивает руку:

— Я тебя укушу! Не держи меня!

«Смешной Герка! — Шура улыбается. — Неужели мы когда-то были такие?»

*

В купе тихо. Папа читает газету. В окно вагона видно, как по высокой насыпи бегут ёлочки. Они будто держатся за руки.

Вот мелькнула за окном последняя ёлочка, а дальше ни куста, ни деревца — только ржавой щетиной топорщится осока.

— Болота пошли, — говорит Алексей Иванович. Он тоже смотрит в окно. — Пошагал я в войну по таким кочкам. Бывало, стоишь, как кулик, думаешь, куда шагнуть. А оступишься — пропал. Каким только чудом проходили! — Алексей Иванович кладёт Шуре на плечо руку. Рука у него тёплая, пахнет табачным дымком. — Каким чудом?

Перед Алексеем Ивановичем — давно минувшее. Ни куста, ни деревца, кругом болото, а над болотом низкие, тяжёлые облака. Они спускаются всё ниже, ниже и окутывают землю туманом...

— Ну, а дальше? — спрашивает Шура. — Что дальше? Стоишь ты на кочке...

— Ах, дальше!.. — спохватывается Алексей Иванович. — Дальше выполнишь задание, вернёшься к своим — и всё в порядке...

Глава третья

НОВЫЙ ДОМ В ДАЛЁКОМ ГОРОДЕ

В городе, куда они приехали, небо серое и облаков на нём нет. День ветреный, сыплет мелкий холодный дождь.

Шура и Алексей Иванович идут за тележкой, которую везёт бородатый угрюмый возчик.

На тележке их багаж: чемоданы, корзинки, ящик с персиками.

Возчик едет по мостовой, и, хотя впереди никого нет и никто ему не мешает, он кричит хриплым голосом:

— Сторонись! Сторонись!

Из-под колёс тележки брызжет грязь, и они месят её, наверное, целый час.

А бородатый доволен:

— Видал, какая дорога? Надбавить надо за такой прошпект!

Наконец вот он, дом пятьдесят три. Хоть бы какое деревце рядом! Стоит, как на голой сковороде.

Возчик лихо прокатил тележку через лужу и прислонил к стене:

— Гони валюту! Сгружай багаж!

— Подожди, — говорит Шурин папа. — Подожди. — Он смотрит на дом. — Квартира семь. Я сейчас — ключей нет.

— Ай адрес перепутал? У меня счётчик включён! — кричит возчик вслед Алексею Ивановичу. — Слышь, гражданин хороший! Счётчик работает!

Шурин папа даже не обернулся.

— Ничего, завтра базар. Завтра расторгуетесь, — говорит возчик и кивает на ящики. — Фрукту у нас нет! Дорогой у нас фрукт!

Шура молчит. Пусть что хочет думает. «Торгуются, расторгуются!» Под серым небом — серый дом. Неужели они здесь останутся? Неужели они здесь будут жить?

Вскоре Алексей Иванович возвращается.

— Может, вы нам подсобите? — спрашивает он у возчика. — Я заплачу.

Бородатый сплюнул себе под ноги и взялся за чемодан.

— Вот тебе ключи, доча, — сказал папа, — иди вперёд.

И Шура поднимается по незнакомой лестнице...

…Будто ободрали эти комнаты, хотя обои целые. Хорошо, что внесли ящики — есть на что сесть.

«Шершаво, шершаво получается!» — думает Алексей Иванович. Он понимает, что тот, кто с ними поменялся, схитрил: утаил этаж, прибавил окна, промолчал про крутую лестницу. Теперь ничего не попишешь. Только бы Шурка не запросилась обратно... Алексей Иванович смотрит на дочь:

— Ну как?

— Хорошо, — отвечает Шура.

— Хорошо? — даже переспрашивает Алексей Иванович.

А дочь шмыгает носом, но подтверждает:

— Конечно, хорошо. Я буду муравьём. — Она находит в стене забытый гвоздь, вешает на него пальто и, оглядевшись, говорит: — Знаешь, когда мы всё купим, всё поставим, развесим занавесочки... — Шура деловито обходит комнаты. Она не глядит в окна — на это у неё не хватает храбрости. — Тогда будет ничего. — Плакать она не собирается.

«Скажи пожалуйста! — удивляется Алексей Иванович. — Я бы и то на её месте распустил нюни. А она!..»

— Вот что, — говорит папа. — Дом у нас с тобой есть. Это действительно хорошо. Но надо на чём-то есть, пить, на чём-то спать. Прежде всего мы отправимся с тобой в магазин. Только жаль, что нет соседей, не с кем посоветоваться, где здесь у них магазин?

— Сами посоветуемся. Пошли! — Шура надевает блестящие боты.

— Правильно! — хвалит её папа. — На улице мокрота.

— Ещё какая мокрота!

*

— Так вы хотите купить стол, стулья, кровать-диван? Вы, наверное, хотите ещё книжный шкаф?

Заведующий магазином разговаривал с ними так, будто они приехали за тысячи вёрст только за тем, чтобы его разыграть.

— Присядьте, я позвоню... — Он берёт телефонную трубку.

Заведующий немногословен. Но у тех, кто ему отвечает, у тех в запасе, наверное, очень много слов.

— Можете платить, — наконец говорит заведующий, опуская трубку на рычаг.

Шурин папа согласен. Он готов платить. Хотя бы за две раскладушки на первое время.

— Хотя бы две раскладушки! — говорит папа.

Но заведующий, утомлённый разговором по телефону, пишет большой счёт.

— Платите в кассу за всё: за стол, стулья, кровать-диван и даже за книжный шкаф.

За корзину,

За картину,

За картонку

И за маленькую собачонку... —

запела бы Шура, если бы можно было запеть.

— Я вижу, кто передо мною, — говорит заведующий. — Понимаете, было кое-что забронировано, но те подождут. Те подождут, — повторяет он. — Новосёлы, каждый день новосёлы... Не успеваем завозить товар.

Стуча протезом, он провожает их через пустой магазин.

— Идите домой. — Он пожимает руку Алексею Ивановичу. — Идите, товарищ, домой и ждите фургон.

Фургон! Фургон! В нём путешествует бродячий цирк.

«Дамы и господа!

Начинаем наше представление! Сейчас будет выступать клоун!»

В комнате — пусто. В окне — темень.

Какой фургон? Раз, два, три! Что это? Зажёгся фонарь. В этом городе есть фонари?

— Знаешь, — говорит Шура, — если не приедет фургон, можно одну ночь поспать на полу.

Алексей Иванович уже прикинул: для Шурки он составит три чемодана, а сам — ему не привыкать, на снегу спал!

— Ничего, дочь, переживём! Давай зажжём свет?

— Не надо, — просит Шура. — В темноте лучше. Таинственнее — будто мы сейчас увидим волшебный фокус. Ты знаешь, раньше в фургонах ездили акробаты, фокусники!

— Фокус-то фокус, — говорит в темноте Алексей Иванович, — да, наверное, уже восьмой час.

— Давай поговорим, — предлагает ему Шура.

— О чём же поговорим?

— Расскажи мне какую-нибудь историю, про что хочешь.

Папа ещё ни разу не рассказывал ей ни одной истории. Шура ждёт.

Что бы ей рассказать?

— Расскажи, как ты был маленький, — просит Шура. — Только ничего не придумывай. Я люблю про то, что было по-настоящему.

Но и на этот раз папа ничего не успел рассказать. Постучали в дверь. Он встал и зажёг свет.

— Вы Касаткины? Мебель вам привезли!

Женщина, которая постучала в дверь, будто ни на что не смотрела, а всё видела.

— Иду с работы, а мне говорят: в вашу квартиру мебель привезли! Значит, вы Касаткины?

— Прекрасно! — обрадовался папа. — Начнём таскать мебель.

Женщина усмехнулась криво:

— Таскайте, только не следите — пол мытый.

«Это соседка!» — поняла Шура. Она слышала, как соседка заперлась на ключ. И пока носили мебель, соседка из своей комнаты не выходила.

Очень интересно играть в кукольный дом! Как хочешь, так его и устраивай. А потом, когда всё готово, кукла сядет за стол и начнёт принимать гостей.

— Может, позвать её? — спросила Шура, когда в комнатах стало уютнее.

— С соседями надо жить в мире! — согласился папа. — Позовём!

Шура постучала соседке в дверь. Дверь сразу открылась.

— Тётя, — качала Шура, — приходите к нам пить чай, пожалуйста.

Соседка стояла на пороге своей комнаты неподвижно, как истукан. На помощь дочери поспешил Алексей Иванович:

— Уважьте нас! Как-никак, а всё-таки новоселье!

— Я уже спать собралась, голову вымыла, — ответила соседка каменным голосом, но всё-таки шагнула через порог.

За стол она села на угол — «семь лет без взаимности». Нарочно села и ни к чему не притрагивалась.

— За что же вы на нас гневаетесь? — спросил Шурин папа. — Давайте начистоту.

— Говорили, приедет военный, одинокий, а тут... — Соседка, поджав губы, взглянула на Шуру, как ведьма на Белоснежку. — Какой же одинокий? Какая же теперь в квартире чистота? Я работаю, мне нужен покой. Будут ребята бегать, галдеть! Какая же чистота?

— Всё будет зависеть от нас с вами! — сказал папа и пододвинул соседке вазочку: — Варенье из абрикосов, попробуйте!

Соседка положила себе на блюдечко варенья.

— Гарантируем: будет покой и чистота, — уверял её Алексей Иванович. — Мы люди сознательные.

Соседка будто его не слышала и продолжала ныть:

— Я работаю, мне покой нужен. А какой теперь будет покой?

И Шура видела: ещё немножко, лопнет у папы терпение.

Шура не нарушала покоя и соблюдала чистоту. Но если бы её разрезали на сто тысяч кусков, она бы ни за что больше не назвала соседку тётей. Зато та называла её только племянницей: «Племянница! Вытри за собой! Племянница, не видишь, чего на плите?»

Шура тёрла тряпкой плиту, которая и без того блестела. «Кран закрывай, племянница!» Шура поспешно закрывала кран, не успев нацедить воды.

— Она, как жаба, шипит и шипит, — жаловалась Шура папе.

А тот только отмахивался:

— Нашла на что обращать внимание!

А как же не обращать? Папа утром сделает гимнастику, позавтракает — и на работу. Конечно, очень хорошо, что у него так сразу наладились дела. Пошёл устраиваться на работу в автобазу, а там ему просто — урра!! — как обрадовались: «Механик! Да мы днём с огнём ищем! У нас трасса международная!» Он утром уходит, а Шура остаётся одна. Притаится, как мышка, в своих комнатах. Она слышит, когда выходит на кухню соседка и начинает там греметь кастрюлями. Гремит, охает, приговаривает:

— Вот напасть, вот наказание на мою грешную голову!

Шура ждёт, пока соседка сварит обед и уйдёт на работу в вечернюю смену.

— Я по здоровью вечером работаю. Утром вставать сил нет, — жаловалась она Шуриному папе.

— Притворяется, наверно.

— Вот этого мы с тобой не знаем. Может, действительно больной человек, — говорит папа.

Зачем он за неё заступается? Какая она больная? Ишь как стучит сковородками!

Долго тянется утро. Наконец соседка хлопнет входной дверью и три раза повернёт ключ в замке. Хотя знает, что Шура сидит дома.

«Злыдня она — вот кто!»

Если бы только соседка! Рядом с Шурой всё время тревога, ходит за нею следом, покалывает, будто иголочкой: «Скоро в школу! Скоро в школу!» А какая здесь школа? Может, такая, что из неё убежать захочется?

«Может быть, может быть!» — колет острая иголочка.

— Ты здесь без меня почитай учебники, подготовься, — советует папа, когда уходит на работу.

Чудак папка! Разве по учебникам подготовишься? Ты, наверное, забыл, а может быть, никогда не был в школе новеньким?

А тревога всё покалывает: «Наберись сил и скажи — поедем, папа, обратно». Я успею в свою старую школу, а жить мы будем у Жоры. Он даже обрадуется, вот увидишь! Схватит наши чемоданы, потащит к себе в дом. «Молодцы, что приехали!»

*

А там у Жоры всё как было: в палисаднике старые кипарисы с шишечками, за палисадником жаркая дорога.

Шура сбросит пальто, боты, побежит босиком по дороге, по тропе, через пролом до самого берега.

— Глядите! Шурка приехала! — заорёт Стёпка.

Отряхиваясь от воды, навстречу ей побегут ребята.

Впереди всех Гера.

Шура протянет ему руку, и Гера пожмёт её крепко-крепко. Мальчишки — верный народ...

Шура сидит на горячем песке, рядом плещется море. Оно пахнет солёной хамсой.

— Шурочка! Шурочка! — скачет по песку Муха. — Я не знала, что ты вернёшься! Честное слово! Не обижайся на меня, Шурочка!

— А я и не обижаюсь. Прыгай, пожалуйста, сколько хочешь! Я теперь никуда больше не уеду. Никогда! — говорит Шура и растягивается на горячем песке.

Рядом с нею сидит Гера.

— Прищурь левый глаз, — говорит он. — Вот так. Теперь видишь? Видишь крепость? Висячий мост?

Шура прищуривает глаз и глядит на облака.

Это не крепость. Это корабль.

— Крепость! Корабль! Баран! — смеётся Муха.

— Баран рогатый. Рога у него завитушками.

— Где баран? — спрашивает Стёпка шёпотом.

Шура уже видит не корабль, а просто облако.

А Стёпка всё гудит над ухом:

— Где баран? Покажи!

*

— Что же ты сидишь, дочь, в темноте?

Папа щёлкает выключателем и, прежде чем Шура успевает открыть рот, протягивает ей письмо:

— Держи. Тебе лично!

На конверте, под адресом, размашистым Жориным почерком написано: «Александре Алексеевне Касаткиной».

— Вот что, Александра Алексеевна. Завтра я выходной, — говорит папа. — Надо нам с тобою оглядеться, посмотреть город, окрестности, а то небось только и делаешь, что вздыхаешь в своих посланиях?

— Почему вздыхаю? — отвечает Шура и разрывает конверт.

«Молодец! Просто не ожидал, какой ты молодец! — пишет ей Жора. — Я очень рад тому, что вы помаленьку устраиваетесь, обживаетесь... Здоров ли Алексей?..»

Посматривая на дочь, Алексей Иванович продолжает развивать свой план:

— Встанем завтра пораньше и — айда! Идёт?

— Идёт! — отвечает Шура, не отрывая глаз от письма. — Только завтра опять будет дождь!

Она перечитывает письмо ещё раз и кладёт его на стол около лампы: пусть папа прочтёт, пусть узнает, что она и не думает вздыхать.

— Будем ужинать! — говорит Шура.

Она надевает мамин передник и идёт на кухню жарить яичницу.

Вот как всё обернулось!

Теперь не скажешь: «Поедем обратно».

«Почему? — покалывает иголочка. — Можно сказать... Можно сказать завтра».

Завтрашний день наступил без дождя. Шура первый раз в этом городе увидела солнышко. Оно светило неярко, задёргивалось тучками и снова выглядывало.

Они с папой вышли из дому и сели в автобус номер один.

— Нам билеты до самого конца, — попросил Алексей Иванович.

— Наш конец далеко, — ответила кондукторша, — часа полтора проедем.

— Полтора так полтора!

— Вам бы лучше, гражданин, на второй номер сесть. Он напрямик выезжает. А мы, пока на шоссейку выедем, час по городу прокружимся... — продолжала стращать кондукторша.

— Ничего, покружимся! — Алексей Иванович устроился у окошка. — Мы вашего города не видали. Поглядим.

— И глядеть нечего, — вздохнула кондукторша.

Она отсчитала сдачу и, подперев щёку, села на своё место.

— Кому Дом культуры?

Никто не откликнулся.

Автобус прокатил мимо Дома культуры, не останавливаясь. Потом они проехали кафе, стадион, завод!

«Может быть, кондукторша решила играть в «Угадайку»?» — подумала Шура. Она сидела у окна и ничего не видала: ни кафе, ни стадиона. А где завод? Не мог же он надеть шапку-невидимку?

— Останови у моста, — попросил кондукторшу пассажир.

Автобус остановился. Но за окном не было никакого моста.

Наконец автобус сделал остановку у гастронома. Гастроном был настоящий, с большими окнами, с вывеской. На остановке толпился народ.

— Проходите! Проходите! — приглашала кондукторша пассажиров. — Всем места хватит!

Пассажиры с авоськами, сумками, пакетами заняли все скамейки, набились в проходе. В автобусе стало тесно.

— Возьмём, милые, билетики! — крикнула кондукторша.

И автобус тронулся, вырвался на шоссе.

— Вот даёт! — Пассажиры только покряхтывали. — Тише ты, чёрт!

Автобус катил вовсю!

Шура прикрыла глаза. Едем, как бывало в горах.

*

— Жора, не гони так! — просила мама.

Жора скорости не сбавлял.

— Кто гонит? — переспрашивал он. — Наш драндулет еле ползёт. Прошу, посмотрите на спидометр...

Поворот за поворотом. И вдруг — стоп! Перед ними открывалось море.

...А Лисички взяли спички.

К морю синему пошли,

Море синее зажгли!

Море горело до самого горизонта! Небо полыхало заревом, и в нём клубились огненные облака.

— Я ехал только сорок километров в час, — оправдывался Жора. Но с ним уже никто не спорил.

Сверху, с горной дороги, было видно, как в море купалось огромное раскалённое солнце. Оно постепенно погружалось в волны.

Море гасло, темнело, покрывалось свинцом, и только там, где оно подпирало небо, ещё полыхало пламя.

Солнце ныряло в это пламя с макушкой, и больше они его не видели.

Мгновенно в потемневшем небе начинали моргать звёзды. Они ещё не светили, а только собирались светить.

Наступал вечер. Пора возвращаться домой.

— «Я ехала домой...» — мурлыкал Жора, сидя за рулём.

Машина катила плавно. Из темноты в лучи жёлтых фар летели толкунчики. И было слышно, как внизу, куда спускалась дорога, тяжело дышит уставшее от яркого дня море.

— «Я ехала домой... Душа была полна...» — подпевала мама.

Машину перегонял холодный ветер. Он, наверное, спускался с вершины гор, где даже в жару лежит снег.

— «Я ехала домой...»

Шура прижималась к маме. Мама укрывала её своим шарфом и спрашивала:

— Ты не спишь?

Шура спала. Ей было хорошо, как в гнёздышке.

*

—Ты не спишь? — спрашивает папа.

Они не в горах. Они едут в автобусе. По бокам дороги — мохнатый лес. Он стоит, опустив лапы ветвей. Мелькают замшелые стволы.

— Конечная! — объявила кондукторша.

В автобусе, кроме Шуры и папы, уже никого нет.

— Сойдёте? — спрашивает кондукторша.

И они сошли.

Тихо в лесу. Шура шагает вслед за папой. Тропинка, перевитая корнями, уводит их всё дальше и дальше и вдруг пропадает. Под ногами ковёр влажных листьев, опавшей хвои. А тропинка исчезла, будто её и не было.

Может, надо было кидать за собою крошки? Белые камешки? Как мальчик с пальчик? У Шуры в карманах ни крошек, ни белых камешков, а они уже зашли, наверное, в самую чащу.

— Мы найдём обратно дорогу?

— Найдём, — отвечает папа.

Опираясь на палку, он спускается в неглубокий овражек.

Что он там увидел?

Шура стоит на краю овражка, но спуститься не решается. Ей боязно в незнакомом лесу. Колючие, высокие ели не пускают в лес солнце. Хотя ещё ранний день, в лесу сумеречно. А там в горах, в кизиловой роще, на каждой ветке нанизаны солнечные лучи...

Раздвигая ломкие кусты бересклета, Алексей Иванович заглядывает в темноту и швыряет туда шишку.

— Папа, не надо! — пугается Шура. — Вдруг он выскочит! Не надо!

— Кто?

— Зверь.

— Нет здесь никакого зверя. Это дзот.

Алексей Иванович стучит по бетонному выступу.

— Скажи пожалуйста, цел, невредим!.. Двигай сюда, доча!

Шура спускается в овражек с опаской.

Папа воевал в этом лесу! Не каждой дочке довелось пройти по лесной тропе, по которой отец уходил в разведку. Не каждая дочка заглядывала в дзот, поросший мхом, как медвежьей шкурой.

— В этом дзоте ты был?

— Может, не в этом, — говорит папа. — Дзот в лесу не один. А лес тот самый, это наверняка.

Здесь же, в овражке, папа с Шурой устроили привал. Папа сидит на большом пне, Шура — на пеньке поменьше.

Сидят, едят плюшки с повидлом. И папа сам, безо всяких расспросов, рассказывает Шуре про войну. Правда, про себя он рассказывает мало, почти ничего...

— Воевал, был убит, а в санбате посмотрели — нет, ещё жив! — Папа замолчал.

Может быть, в этом лесу Натан Семёнович подарил им с мамой ландыши? В овражке цветов не видно. Даже трава увяла. Торчат какие-то листья... Шура не решается спросить про ландыши, про санбат, а папа молчит, он задумался.

«Не давай ему задумываться», — говорил Жора.

— Почему дзот называется дзотом? — спрашивает Шура.

— Дзот? — переспрашивает папа и объясняет, думая о другом: — Замаскированная огневая точка. Пройдёшь рядом, не заметишь.

— А если бы фашисты заметили?

— Если бы заметили, тогда — «огонь по врагу!». Фашист в лес почти не совался. Так всю зиму: он в деревне, мы в лесу.

— А кто в городе? — спрашивает Шура.

— Не было здесь тогда никакого города.

Тихо в лесу.

На вершине самой высокой ели — птица. Она вертит головкой, осматривает с вышины лесные владения.

— Это клёст, — говорит папа. — Ишь какой красавец! Певун!

Оглядевшись, певун рассыпает звонкую трель.

— Стойкий товарищ! — хвалит его папа. — Мороз ему нипочём. Он даже детей выводит зимой. И клестята у него тоже стойкие, закалённые. Это тебе не шуточка — на лютом морозе летать и находить себе пропитание.

Клёст не слышит, о чём они разговаривают и как Шурин папа хвалит его детей.

Поёт себе и поёт...

— Папа!

Он будто проснулся.

— Папа, пора домой!

— Пора, дочка. Пошли!..

До шоссейки далеко... Алексей Иванович идёт, оглядывается — не отстаёт ли дочь?

Нет, не отстаёт, поспевает след в след, только шапку сдвинула на макушку. Ей впервой такое путешествие.

— Может, устала? Передохнём?

— Что ты! Я ещё сто вёрст пройду!

— Настойчивая у меня дочь!

Но Алексей Иванович всё-таки сбавляет шаг.

*

— Что вы всё оглядываетесь? — спрашивала сестра Оля. — Я великолепно хожу на лыжах. И мешок у меня лёгкий.

Но Алексей Касаткин озабочен. Они идут уже три часа. Пришлось сделать круг, чтобы не нарваться на немцев. Они ходили в деревню — он сопровождал медицинскую сестру из санбата в подпольный лазарет.

Ветер поднялся. Идти всё трудней и трудней. А она — жик-жик! — лыжами.

— Не беспокойтесь, пожалуйста!..

Если бы не этот лесной, снежный путь, не метель, не замёрзшие руки, с которых он стянул рукавички, может быть, он и не узнал бы, что живёт на свете такая Снегурочка!

— Вы замёрзли, сестра?

— Ничего. Вот лыжа сломалась — это плохо.

Только к рассвету они вышли к своим.

В окошке санбата горит огонёк.

— Натан Семёнович меня ждёт. Давайте мешок. Спасибо!

Сестра стряхивает снег с ватника, топает валенками на пороге.

Перед ними со скрипом раскрывается дверь.

— Разрешите доложить! — говорит Касаткин.

— После, после! — Измученный ожиданием, доктор усаживает их к жаркой железной печке. — Отдыхайте. Прежде надо согреться. Вот, выпейте.

И разведчик Касаткин видит, что у сестры карие глаза, а на щеке белое пятнышко.

— Трите сильнее! Так! Ещё сильнее! — командует доктор.

Сестра растирает щёки снегом.

— Угораздило обморозиться!

А потом, на другой и на третий день, разведчик Касаткин прибегал в санбат — на минуту, на секунду.

— Сестра, попрошу бинтик!

— Сестра, есть аспирин?

Потом уходил, пропадал в разведке. Возвращался. И знал, что она его ждёт.

*

— Не устала?

— Нет, — отвечает Шура.

А у самой на лбу капельки.

— Я могу ещё сто вёрст...

Конечно, устала, а не сдаётся. Упрямый муравей!

Но вот лес стал редеть. Шура с папой вышли на опушку.

Их встретило ясное небо. В нём высокие облака, подсвеченные солнцем. «К хорошей погоде!» — думает Алексей Иванович.

Обратно они ехали тем же автобусом.

— Ну, нагулялись? Не заблудились? — обрадовалась знакомая кондукторша. — А я вторую смену катаюсь... Сменщица не вышла на линию!

«Вот чудна́я!» — улыбается Шура, поглядывая на своего папу. Как же они могли заблудиться? Не знает кондукторша, кто едет в её автобусе! А разведчик Алексей Касаткин жалеет, что в автобусе нельзя закурить. Надо бы закурить! Не думал он, что так всё возникнет перед ним, будто было вчера. Больше двадцати лет прошло... Неужели двадцати? Да, Шурке уже одиннадцать. Долго они с Олей не решались иметь детей.

«Всё равно кто будет: мальчик или девочка, — говорила Оля. — Девочка даже лучше: ласковее, заботливее».

Вот она, заботливая! Устала, а не жаловалась, не отставала. Сидит, слушает, что ей рассказывает кондукторша.

— У нас летом в лесу хорошо. Смородина поспевает, малина. Весной ландыша — пропасть! Ароматный цветок! — Она кивает на тёмные листья. — От ландыша лист.

Шура нарвала их целый букет, букет без цветов. Но всё равно она поставит его в воду.

— А это брусника! — Кондукторша трогает глянцевитые ветки брусничника. — Брусника обсыпная родится — хоть гребешком чеши! В болотах — клюква. После заморозков сладкая! Да всё не удаётся выбраться, — вздыхает она, — план надо выполнять. Народ в город прибыл, его на работу вези, с работы вези... А вы, что же, на стройку или навестить кого приехали?

— Жить приехали, — отвечает Алексей Иванович.

— Жить! Это хорошо!.. — одобряет кондукторша. — Глядишь, год-другой, и отстроимся, а сейчас... Одни канавы, одни кирпичи.

Ближе к городу автобус заполнился пассажирами, загудел голосами.

— Газету читал?

— А что?

— Городской площади имя дали «Звёздная»!

— Правильно! Маленько поживём, космодром построим.

— Космодром! — ахает Шура.

Неужели этот парень с гармошкой, в лыжных штанах, в ватнике, умеет строить космодром?

— Вот такая козявка и полетит! Чего смотришь? Полетишь! Раз, два — и готово!

Шура отворачивается, прижимается носом к стеклу. А гармонист растянул гармонику, и в автобусе грянул марш.

До города автобус катит с музыкой.

— Желаю приятного аппетита! — почему-то говорит весёлый гармонист, сходя на своей остановке.

— Орёл! Чистый орёл! — Кондукторша помахала гармонисту. — До свиданьица! Такой чего хочешь выстроит!

— Гулять он мастер, — заворчал кто-то.

Но за парня стеной встали пассажиры:

— Пусть человек гуляет! Лишь бы хорошо работал!

— Гляди, — сказала Шура, когда они с папой подошли к своему дому. — Ты гляди, чего насажали!

В лунках, привязанные к колышкам, стояли тоненькие деревца, такие тоненькие, как прутики.

— Это берёзки, — сказал папа. — Прогуляли мы с тобой, доча, посадочку — не поработали на субботнике.

Папа нагнулся, пощупал в лунке землю.

— Сырая! Примутся! Будут расти!

Дом, в котором они живут, освещённый скупым солнцем, окружённый берёзками, которые, может быть, вырастут, кажется уже приветливее.

*

— Ждут вас! — сказала соседка, открывая им дверь.

Папа открыл бы дверь сам, своим ключом, но соседка, наверное, услышала, что они поднимаются по лестнице, и побежала открывать.

В кухне на табуретке сидел мальчик в очках. Под ногами у него лежала мокрая тряпка.

— Нас ждёшь? — спросил Алексей Иванович.

— Я жду Касаткину. Я из школы.

Мальчик встал с табуретки и снял шапку.

— Вот она, Касаткина. — Алексей Иванович подтолкнул дочь. — Знакомьтесь! Приглашай гостя в дом. А ты раздевайся, гвардеец, и проходи.

Мальчик повесил на вешалку пальто, ещё раз вытер ноги и вошёл в комнату.

— Значит, ты Касаткина? — ещё раз спросил мальчик.

Посланец школы развязал папку и важно протянул Шуре раскрашенный кленовый лист из бумаги.

— Получай!

Потом он перелистал растрёпанные странички блокнота и что-то записал карандашом.

Шура молча вертела в руках кленовый лист.

— Это приглашение в школу. Ты прочитай на обратной стороне, — сказал мальчик.

Правда, на обратной стороне что-то написано.

«Саша Касаткина! Поздравляем тебя с началом учебного года! Ждём в школу!»

Этот мальчишка, наверное, активист — напридумывал какие-то приглашения! Саша Касаткина! Почему Саша?

— Очень хорошо придумано, — сказал Алексей Иванович. — Как же тебя, гвардеец, величать?

— Миша, Михаил Басов, — поправился мальчик и стал завязывать свою папку.

— Давай, Михаил Басов, садись. Будем пить чай!

Но Басов сразу стал отказываться:

— Я не могу... Мне надо выполнить задание. Я должен отнести ещё два приглашения, понимаете?

Шура бы его не задерживала: пусть уходит. Но папа продолжал расспрашивать:

— Кто же тебе, старожил, поручил это задание? Доложи...

— Мама! Моя мама поручила, — повторил Михаил Басов. И с ним произошло чудесное превращение: он вдруг перестал быть активистом и стал просто маминым сыном. — Мы с мамой тоже недавно приехали. Мы даже ещё нигде не живём, — сказал он.

— Как это — нигде? — удивился Алексей Иванович.

— А так. Мы приехали без всякого вызова, понимаете? Мы добровольцы.

Алексей Иванович взял у Миши Басова его драгоценную папку и усадил за стол.

— Давай, доброволец, потолкуем!

— Понимаете, моя мама... — И Басов стал рассказывать про свою маму. — Она приехала сюда, чтобы работать в школе. Она учительница.

Вот что! Оказывается, это не он выдумал кленовые листья!

— В этот город приглашали всех, кто хочет здесь работать, — продолжал Басов. — Как в Арктику. Моя мама, она полетела бы и в Арктику, но у меня гланды...

Басов, очевидно, очень сожалел о таком препятствии. Но Алексей Иванович его утешил:

— Здесь, брат, тоже будет интересно. Здесь ещё только всё начинается!

— Мама тоже говорит... — Басов даже улыбнулся. — Мама говорит, что в этом городе мы первооткрыватели.

«Чего мелет, чего мелет? — подумала Шура. — Какие открыватели?»

— Школу здесь откроют при нас? При нас. Кино откроют при нас? При нас... — перечисляет Басов.

— Конечно, первооткрыватели, — подтвердил Алексей Иванович. — А ты, первооткрыватель, любишь орехи?

— Я люблю орехи больше шоколада. Я люблю орехи больше мармелада, — запел Миша басом.

— Тогда надо уважить! — Алексей Иванович достал пакет, и по столу из кулька раскатились орехи. — Поколем? Это, брат, южный орех... фундук!

— А чем? — спросил Басов. — Чем колоть?

— Найдём. Ну-ка, дочь, вооружи!

Шура принесла молоток и тяжёлый камень с морского берега.

Басов ловко стал стучать молотком, выковыривать застрявшие ядрышки. И на столе росла горка ореховой скорлупы.

— Сначала мы жили в гостинице, потом... потом нам дали комнату, но это была ошибка: там уже жили другие люди. Потом нас поместили в клубе, — рассказывал Басов. И по тому, как он рассказывал, можно было подумать, что всё хорошо и даже отлично. То в гостинице, то в недостроенном клубе. — А теперь... — Басов продолжал орудовать молотком, — теперь мы получили ордер: комната с отоплением и горячей водой.

— Далеко? — спросил Алексей Иванович.

— Совсем рядом... У нас только два чемодана, один вот такой, другой... — Басов развёл руки и показал, какие у них чемоданы. — Мы сразу взяли и переехали. Мама там уже устраивается, а я посещаю её учеников. Понимаете, мама говорит: дети должны прийти в школу с хорошим настроением! У неё в классе будут одни новенькие. Вы небось знаете, какие они, новенькие?

Шура перестала выковыривать из скорлупы зёрнышки. А Басов разделил зёрнышки на две кучки и сказал:

— Саша Касаткина, отвернись!

Опять Саша!

Шура отвернулась. Она не подглядывала, а ей всё равно досталась та кучка, которая была побольше.

Когда Басов стучал молотком, у него на голове подпрыгивал хохолок. Какая у него мама, у этого хохлатого? Шура почему-то представила её себе: в очках, стриженую, с рюкзаком за спиной.

— Я сочинил считалку, — говорит Басов. — Про индюка и фундук. Вот сейчас сочинил.

Один индюк

Нашёл фундук.

Прогнали индюка,

И нету фундука.

Басов сделал страшные глаза:

Куда девался

Тот фундук?

Расклевал его индюк!

Расклевал индюк! — Басов хохочет.

Шуре тоже смешно. Басов хохочет ещё громче.

— Простите! — В дверях комнаты стоит его мама. — Простите, — говорит она. — Мой сын ушёл с утра. Я очень волнуюсь... — Она не в очках, не стриженая, и в руках у неё не рюкзак, а нарядная сумка. — Познакомимся. Меня зовут Софья Сергеевна.

— Очень рад! — Алексей Иванович здоровается с Софьей Сергеевной. — Это я виноват. А вот вторая виновница. — Он указывает на Шуру. — Это мы задержали вашего сына.

Но за Басова не надо заступаться. Басов не оправдывается. Он тоже очень рад своей маме.

— Смотри! Я обошёл почти всех. Осталось только два адреса. — И он гордо раскрывает папку с кленовыми листьями.

— Я тебе благодарна, — говорит Софья Сергеевна. — Но ты посмотри. — Она кивает на окно, за которым синеют сумерки.

— Мы кололи фундук, — говорит Басов.

— Что кололи? — переспрашивает Софья Сергеевна.

— Фундук. Южные орехи!

— Миша! — Софья Сергеевна разводит руками. — Миша, ты неисправим! Я волнуюсь, не знаю, где его искать, а он: «Мы кололи фундук». Ну что с ним делать?

— Знаете что? Выпьем все вместе чайку, — предлагает Шурин папа. — Вы устали, мы с Шурой целый день были в походе, ваш помощник тоже поработал. — Папа всё-таки заступается за Басова. — Прошу вас, пожалуйста.

Софья Сергеевна не жеманилась. Она согласилась выпить чаю и даже с удовольствием.

Шура была на высоте: она расставила чашки, достала варенье и заветные коржики. Фея-Федосья, наверное, знала секрет: коржики совсем не зачерствели.

— Гостей назвали?.. — спросила соседка, когда Шура пришла на кухню за чайником.

— У нас теперь всегда гости. Каждый день будут гости! — сказала Шура и торжественно унесла чайник в комнату.

Шуре хочется, чтобы подольше длилось неожиданное чаепитие. Как хорошо, что Басов ушёл из дому с утра и мама пошла его искать.

Мама Басова в пушистой сиреневой кофте, в большом вязаном платке. Не на лыжах, без рюкзака, на ногах у неё красивые сапожки — в таких не полетишь в Арктику.

— Мы прекрасно устроились, — рассказывает Софья Сергеевна. — Просто прекрасно! Я теперь могу спокойно работать. А то представляете? — Софья Сергеевна становится похожей на своего сына. — Я прихожу в школу на урок, а в голове у меня — оркестр: тромбон, саксофон, барабан.

— Там ещё был народный хор, — напоминает Басов, прихлёбывая чай из блюдечка.

— В клубе, конечно, было весело, — смеётся Софья Сергеевна, — но не мне...

Она хвалит чудесные коржики, варенье.

— Ты, Саша, прекрасная хозяюшка. Девочка должна быть хозяюшкой.

— А я? — ревниво спрашивает Басов.

— Он у вас человек самостоятельный, — поддерживает Басова Шурин папа.

— И даже очень, — соглашается Софья Сергеевна. — Мы друзья, но у нас бывают и разногласия.

«И у нас, у нас тоже были, но теперь у нас не будет никаких разногласий», — думает Шура.

— Папа, тебе налить чаю?

— Налей!

Алексей Иванович доволен. Ай да Шурка! Действительно славно хозяйничает.

— Саша! Будь добра! — Софья Сергеевна протягивает ей свою чашку.

Опять Саша!

Шура не обижается. Откуда Софье Сергеевне знать — Саша она или Шура? Но что-то мешает ей в этом непривычном — Саша!

«У тебя имя необыкновенное, — говорила мама. — Александр! Александра! Александр Македонский, Александр Пушкин!..»

«Александра!.. Шура, доченька...»

— Саша! — прерывает её мысли Софья Сергеевна. — Ты, наверное, хорошо плаваешь?

— Она у нас — Шура, — говорит папа. Он будто угадал, о чём думает его дочь. — Плавает она отлично. Да у нас все ребятишки плавают. Море рядом. Вот как она здесь со снегом справится — это вопрос!

— Если хорошо плавает, то и на лыжи встанет, — говорит Софья Сергеевна, — и на коньках будет кататься. Мой Михаил и то конькобежец.

— Я совсем не умею плавать, — объявляет весело Басов. — Я захлёбываюсь! — Он смешно открывает и закрывает рот. — Видала? Наглотаюсь воды — буль-буль! Буль — и иду на дно!

— А я на спинке плаваю. И кролем, и по-собачьи, — говорит Шура. Превосходство явно на её стороне.

Но Басов не уступает и спрашивает неожиданно:

— Что такое моллюск? Отвечай!

— Какой моллюск? Что ты выдумываешь?

— У моря жила, а не знаешь моллюска! — хохочет Басов.

— А ты всё знаешь?

— Всё! Всё решительно! — невозмутимо отвечает Басов. — Всё без исключения!

Шура понимает, что Басов задаётся — только и всего. Но ей обидно: почему Басов знает про моллюсков, а она нет?

— Он хвастунишка, — говорит Софья Сергеевна. — Ни один человек не может знать всего. Но ты его извини — он так соскучился без товарищей.

Шура смотрит на Басова, но извинять его ей не хочется.

— Я про моллюсков читал в энциклопедии, — настаивает Басов. — У вас есть Большая энциклопедия?

— Миша! — опять останавливает сына Софья Сергеевна. — Перестань!

В комнате у Касаткиных стоит книжный шкаф. За его стеклянными дверцами пусто, а на ключе ещё висит товарный чек.

Софья Сергеевна оглядывает комнату.

— У вас может быть очень уютно, — говорит она. — Окна выходят на южную сторону. Подоконники широкие — можно вырастить целую оранжерею!.. А где ты спишь? — спрашивает она Шуру.

Алексей Иванович открывает дверь в другую комнату. Там у стены стоит Шурина кровать, рядом с нею, на полу, вместо коврика расстелена газета.

— Не обосновались ещё, — говорит Алексей Иванович. — Я занят был, на работу устраивался.

«Я-то дома сидела, я не устраивалась, не поступала на работу», — думает Шура.

Она становится спиной к столу, на котором стоит её кремлёвская фотография, — ей не хочется, чтобы фотографию увидели Басов и его мама.

А то может получиться вроде моллюсков.

Это я, это я! Любуйтесь! Вот я какая! А пепельница стоит на столе с окурками, на подоконнике бутылка из-под кефира, немытая...

— Очень можно уютно устроиться, — продолжает Софья Сергеевна. — Кровать лучше поставить сюда, а в этот простенок необходимо что-то повесить. Одну минутку! — Софья Сергеевна прикладывает к стене кленовый лист с приглашением в школу. — Здесь просто необходимо яркое пятно. Миша, дай мне мою сумку! Я сегодня всё-таки забежала в магазин. Там продавали такую прелесть! — Софья Сергеевна расставляет на столе тарелочки. — Сейчас мы поделимся.

— Что вы, зачем? — протестует Шурин папа.

— На новоселье полагается приходить с подарком! И не возражайте, а то я обижусь. Тарелочка пестрая — на такой тарелочке хлеб покажется пряником.

Шуре очень не хочется, чтобы папа заставил Софью Сергеевну взять подарок обратно. Зачем? Мы тоже что-нибудь можем подарить, а тарелочка правда замечательная!

— Какая тебе больше нравится? — спрашивает Шуру Софья Сергеевна.

Тарелочки разные: одна красная с оранжевым, а другая сине-лиловая, похожая на глицинию, и Шура протягивает к ней руку.

— Вот и прекрасно! Берите молоток! — командует Софья Сергеевна.

Шурин папа ей подчиняется. И тарелочка, похожая на глицинию, у которой оказалась специальная петелька, уже висит на стене.

— Теперь подумаем, где должен стоять книжный шкаф, — продолжает Софья Сергеевна. — По-моему, здесь...

Басов тоже помогает двигать: раз, два — взяли!

Шкаф на новом месте заскрипел дверцами: зачем меня сюда поставили?

Вслед за шкафом переехал стол.

Стало просторнее...

Конечно, Софья Сергеевна никогда не была в доме, из которого уехали Шура с папой. Она не знала, где там стояли стулья, шкаф, кровать. Но когда всё было расставлено по-новому, Шуре не захотелось больше, чтобы Софья Сергеевна советовала им, куда что поставить и что ещё купить. Шуре захотелось остаться с папой вдвоём. Этого тоже не знала Софья Сергеевна. Она, прищурившись, глядела на лампу, которая светила во все углы, и продолжала советовать:

— Непременно нужен абажур. Непременно!

*

— У вас уютно, — говорил Жора. — А я что ни куплю — куда приткнуть, не придумаю.

Мама и Шура шли смотреть, что он купил и куда это можно приткнуть.

— Удивительный ты человек! — говорила мама. — Зачем тебе эта громадина?

Поникший Жора вёз обратно в магазин зеркальный гардероб.

— Лучше купи себе кресло удобное, — советовала ему мама, — письменный стол у тебя приличный, а сидишь на табуретке! А потом, где твой светлячок?

Жора извлекал на свет абажур. С него стряхивали пыль.

Он лез на стремянку. Абажур, как нарочно, повисал то криво, то косо, то слишком высоко. И через несколько дней опять исчезал.

— Понимаешь, Оленька, — говорил Жора, — я в своём замке не король! Наверное, в этом всё дело.

Мама больше ни на чём не настаивала...

*

А Софья Сергеевна всё говорит, говорит:

— При этом свете нельзя читать, нельзя! Категорически!

Пусть светит лампа неправильно, пусть качается на голом шнуре! Мы сами, сами всё придумаем. Я и папа!

И стол опять поставим к окну, как в своём прежнем доме.

«Что это с Шуркой? Почему она вдруг вспыхнула?» — не понимает Алексей Иванович. А Шура заявляет непререкаемо, как отрезает:

— Мы завтра с папой сами повесим абажур. У нас есть совершенно замечательный.

«Какой абажур? — удивляется Алексей Иванович. — Почему она обиделась?»

Наконец Басовы стали прощаться, и Шура с папой пошли их провожать. Шуре, правда, не хотелось идти, но папа тихо сказал:

— Пойдём, дочка, пойдём, а то нехорошо получится. К нам люди с душой, а мы?..

По дороге Алексей Иванович старался шутить:

— Вот и мы к вам на новоселье! Магазины закрыты, а потому мы, как пчёлы, несём нектар!..

Банку с мёдом нёс Басов. Алексей Иванович шёл впереди всех.

— Осторожно, осторожно! — предупреждал он, выбирая путь среди брошенных труб и битого кирпича.

Дом, в который поселили Басовых, стоял на пустыре.

— Если судить по проектной карте, здесь будет парк, — объясняла Софья Сергеевна, — но пока...

Новый дом светился огнями, и, наверное, в этот вечер на всех этажах справляли новоселье.

Когда Софья Сергеевна открыла дверь в квартиру, её приветствовал весёлый марш:

Ты не бойся

Ни жары

И ни холода!..

— У нас замечательный сосед, — сказала, улыбаясь, Софья Сергеевна. — Я уже с ним познакомилась. Вот наша комната. Прошу!

Раздался громкий петушиный крик: это Михаил Басов стоял на голове и кукарекал.

Как он не разбил банку с мёдом!

— Я радуюсь, — сказал Басов, вставая на ноги. — Я очень радуюсь.

Софья Сергеевна тоже радовалась:

— Теперь и у нас свой дом!

«Неужели прошло только три часа, как они сюда приехали?» — удивилась Шура. В комнате две раскладушки, стол, стулья, на чемодане зеркало и сосновая ветка. А на окне — очень весёлая занавеска.

— Ура! — ещё громче завопил Басов. — Ку-ка-ре-ку!!!

Весёлый марш, оглашавший квартиру, смолк. И на пороге комнаты появился их сосед.

Шура сразу его узнала. Пассажир! Гармонист! Ехали вместе в автобусе!

— Привет! — сказал гармонист. Он шагнул через порог и крепко обнял Шуриного папу: — Друг дорогой! Жду!

— Вася, перестань! Нехорошо! — За гармонистом стояла маленькая румяная женщина.

— Супруга! Настасья! — сказал гармонист, продолжая обнимать Алексея Ивановича.

— Простите его, баламутного, — извинялась Настя. — Он маленько пригубил, а ничем не закусывал. Всё ждал — соседи придут.

Из кухни новой квартиры доносились вкусные запахи.

— Спасибо! Спасибо! Пришёл! — благодарил гармонист Шуриного папу.

И как ни отказывались Касаткины, они неожиданно попали на пироги. Новоселье так новоселье!

Вася-гармонист намочил голову под холодным краном, сел на хозяйское место и стал потчевать гостей.

А Настенька подкладывала то Шуре, то Басову лакомые кусочки.

— Ешьте, ребятишки, ешьте!

И вдруг пригорюнилась.

— Дома, дворцы возводим! А у самих ни сына, ни дочки! Он какой!.. — жаловалась она, кивая на Васю. — Где чего строить задумают — вот я! Рад стараться! День и ночь на стройке. Из Москвы на его работу приезжали глядеть!

Василий только улыбался. А Настя продолжала жаловаться. Жаловалась, а сама хвалила:

— Вася мой — золотой работник. Если за что возьмётся, то уж всё у него честь по чести. Видали, какой дом отгрохал? Мы по всему свету восьмой год мотаемся... Но здесь мне очень нравится. Нас в Ташкенте оставляли. Там и дом, и сад, и виноград. Василия в газете возвеличили, портрет напечатали. А я люблю в лес по грибы ходить, — говорила Настенька нараспев. — В деревне, где я росла, леса дремучие.

На столе стояла баночка солёных грибов.

— Отведайте! — просила Настенька. — Грузди! Сама солила. Угощайтесь, пожалуйста. А вы где работаете? — спросила Настенька Софью Сергеевну. — Я всё про себя да про нас, а с вами и не поговорила.

— Я учительница. В школе буду работать. Это мой сын Миша.

— А мы с дочкой в гости пришли к вашим соседям, — сказал Алексей Иванович. — Тоже сюда приехали недавно, на одной улице будем жить.

— Вот! С детишками ездят — не страшатся! — Настя с укоризной поглядела на своего Василия.

А тот ласково её утешал:

— Теперь, мать, решено! Теперь здесь осядем. Учредим свою фамилию! А работы тут всем хватит — и внукам, и правнукам. Правильно я говорю? — Василий подмигнул Басову. — Как думаешь?

Михаил Басов уже гордился своими соседями. Эти не заставят вытирать ноги сто раз! И ему очень хотелось стать похожим на весёлого и радушного Васю.

— Я, когда кончу школу, захочу — тоже буду строителем, как и вы, — сказал Басов. — А ты разве не хочешь быть строителем? — спросил он Шуру, да так громко, что все на него поглядели.

Шура молчала.

— Она в космос полетит, — ответил за Шуру Вася. — Мы с нею слово дали друг дружке. Только она меня не признаёт.

Басов замолчал. Где, какое слово, когда?

— Я вас признаю, — сказала Шура. — Я вас сразу узнала. Как только вошла, так и узнала.

Тут даже папа удивился:

— Когда это вы успели познакомиться?

— Это секрет! — засмеялся Вася. — Ты, друг, меня не приметил в автобусе. А мы вместе ехали!

*

Да, Алексей Иванович ничего не видал, ничего не слыхал. Он весь ушёл в воспоминания. Вот он пробирается по снежному лесу и слышит, как снег скрипит под широкими лыжами и падает на его шапку-ушанку хлопьями.

Впереди него Жора Клименко.

Сколько раз они уходили в разведку. Сколько раз возвращались, выполнив задание. Это он, верный друг Жора, когда случилась беда, нёс его на себе через огонь, через тьму, проваливаясь в сугробы. И донёс до санбата.

— Как же вы его донесли? — спросил Натан Семёнович.

— Беритесь за него, за него беритесь! — твердил Жора.

Алексей Касаткин лежал без дыхания, без кровинки в лице.

— Вряд ли можно ему помочь... — Доктор склонился над ним. Поднял веко.

Что-то звякнуло. Это сестра Оля уронила склянку.

— Я не бог, — сказал Натан Семёнович. — Но будем пытаться. Приступим к операции.

Сестра Оля точно, безмолвно выполняла приказания доктора, а потом до рассвета сидела рядом с носилками, на которых лежал Алексей.

Алексей не раскрыл глаз, не посмотрел на неё, во всём мире единственную.

Оля простилась с ним, а он выжил.

Когда появилась самая крохотная надежда, Алексея Касаткина отправили в тыл. Началось время тревожного ожидания.

— Сестра! Сестра! — звал санитар. — Выдь на минутку!

— Я на одну минуточку, Натан Семёнович! Можно? Это Клименко меня вызывает.

Натан Семёнович разрешал.

— Ну как? — спрашивал Жора. — Есть весть?

— Нет, — отвечала Оля.

— Завтра будет, — говорил Жора. — Погода не лётная, ты не волнуйся. — А сам не находил себе места.

И наконец стали приходить вести, скупые, как лечебные карточки. Натан Семёнович в те дни, когда прибывала почта, ходил именинником:

— Вот видите, оказывается, мы тоже кое-что можем! Теперь наш подопечный пойдёт на поправку! Вот что пишет главный врач...

И наконец пришёл склеенный треугольничек. Алексей Касаткин написал сам:

«Я уже сижу. Держу ложку. Видал воробья за окном! Крепко целую и низко кланяюсь».

Оля плакала, читая и перечитывая это письмо.

— Вы так смочили письмо слезами, что ничего нельзя разобрать, — выговаривал ей Натан Семёнович. — Представляете, человек будет жить! Хотя шансов на это не было, скажем прямо, никаких!

— Как это — никаких? Я знал: Алёшка будет жить, — возражал Жора Клименко. — Иначе быть не могло.

Кончилась война. Алексей и Ольга уехали на юг.

— У нас на берегу такой воздух! У нас такой солнечный спектр! — уверял Жора.

Жора сам вырос у моря. Служил во флоте и встретился с Алексеем Касаткиным, когда морская пехота воевала на суше.

Отважнее разведчика, чем Клименко, в полку не было.

— Для меня фашист, если я его вижу в бинокль, уже покойник, — говорил Жора.

Он стрелял без промаха. И становился невидимым, когда попадал во вражеский тыл.

— Во мне сто килограммов. Я ношу сапоги сорок пятого размера. Но немец меня просто не замечает, — говорил он, надевая белый маскировочный халат.

Вот о ком вспоминал Шурин папа, когда они ехали из леса в автобусе.

*

У новосёлов за столом продолжается шумный разговор.

— Сегодня первый погожий день, — говорит Софья Сергеевна. — А то всё дождь, дождь, просто напасть какая-то...

— Теперь дождь — ёк! Теперь план будем догонять, — говорит Вася на ташкентский манер, подмигивая то Шуре, то Басову.

Шура весёлая, а Михаил Басов сидит надутый. Он, наверное, думал: назовётся строителем, и сосед Вася станет его хвалить, а тот — даже ничуточки. Только сказал: «Мало, брат, одного хотения, надобно ещё умение! Другой горе-строитель так стенку сложит, что глядишь и думаешь: руки ему оторвать или голову?»

Кому же хочется прощаться с головой?

— Я, может, буду метеорологом, а не строителем, — говорит Басов.

Сосед не возражает.

— В этом деле я не разбираюсь.

— Метеоролог, — разъясняет Басов, — предсказывает погоду: будет дождь или нет. Понимаете?

— Теперь дождь — ёк. Теперь солнце будет, — повторяет Вася. — Теперь план выполнять надо.

— Метеорологи, они и солнце, и хорошую погоду предсказывают.

— Солнце давай! Солнце — не возражаю. Только с умом давай: не на шестьдесят градусов. В шестьдесят — верблюд пить просит. Не только мы, грешные. — Вася наливает рюмочку.

— Верблюд может не пить. Он очень долго выдерживает страшную жару, — говорит Басов.

Настя вовремя отрезает Басову большой кусок сладкого пирога. И за столом разговор продолжают только старшие.

На следующее утро, когда папа собирался на работу, Шура его попросила:

— Открой вот этот ящик, пожалуйста.

Самый большой ящик стоял ещё заколоченный.

Алексей Иванович стал клещами вытаскивать гвозди.

— Яков забивал! Будто навек, — ворчал он.

Конечно, Яша хотел, чтобы всё доехало в целости-сохранности. Он даже на крышке написал: «Верх! Осторожно!»

Алексей Иванович вытащил один гвоздь, другой. И вдруг спросил:

— Может, спешим? Может, опять придётся заколачивать?

Он не сказал: «Может, мы здесь не останемся». Но Шура всё поняла. Папа все эти дни ждал от неё признания. Он приходил с работы, она сидела в темноте, даже не разогревала обед. Она вчера поехала с ним смотреть окрестности с надеждой, что папа скажет: «Ну и заехали мы с тобой!»

— Открывай! Открывай! — говорит Шура. — Я буду устраивать уют, а то пойду в школу, и мне будет некогда.

Целый день Шура вынимала из ящика вещи: книги, коврик, занавески, мамино зеркальце.

Книги она расставила в шкафу: мамины, папины — на одну полку, свои — на другую, а общие — на третью и четвёртую. Маленькую книжку французского писателя, которая лежала в саквояже Натана Семёновича, Шура в шкаф не поставила — папа её обещал послать в Москву...

Жалко, если уедет «Рыжик». Шура раскрывает книжку.

*

«Здравствуй, Рыжик! Я знаю, тебе не сладко живётся, но, знаешь, и другим бывает нелегко».

«Разумеется, — отвечает Рыжик. — И у других есть свои горести. Но я буду жалеть их завтра. Сегодня же я требую справедливости для себя лично. Всякая участь завиднее моей».

Шура листает страницы.

В книге нет рисунков. Шура представляет себе Рыжика похожим на Стёпку Романчука.

Все любят мечтать — и Рыжик тоже.

«Я мечтаю, — говорит Рыжик. — Если мне когда-нибудь, как брату Феликсу, подарят к Новому году коня, я мигом вскачу на него — и только меня и видели!..»

Если подарят коня?

Шура вспоминает коня из глины, которого она лепила вместе с Герой. Неужели Гера ей не напишет?

В письме вожатой Рите Шура посылала приветы всем-всем. Даже Стёпке. Она сделала приписочку: «Если прибежит в школу Стёпка Романчук, отдай ему конверт с маркой и адресом».

Стёпка — преданный человек! Жалко, не умеет писать, Стёпка бы написал всё подробно, скучает о ней Гера или нет.

*

Шура видит морской берег. Рано утром прошёл дождь. Песок на берегу влажный, на нём следы: след побольше, след поменьше. Следы приводят к бухточке. Гера закидывает удочку, а Степка, у которого нет удочки, замирает в ожидании. Стёпка роет для Геры червей, и тот берёт его с собою ловить бычков. Море после дождя тихое. Шура слышит Стёпкин голос. Стёпка спрашивает с присвистом, через щербатину:

— Там, где теперь Шурка живёт, нету моря?

— Нет там моря, — отвечает Гера грустно-прегрустно.

— И бычков нет?

— И бычков нет, — отвечает Гера ещё грустнее.

Смешно. Что такое она придумывает?

Ничего Стёпка про неё не спросит. Он будет сидеть, не шевелясь, не спуская глаз с поплавка. А когда на крючок попадётся бычок, Гера вскочит, отцепит его и бросит в ведёрко. Там бычок будет шевелить плавниками, тыкаться лбом о стенки. И если Стёпка захочет его потрогать хоть одним пальцем, Гера шуганёт его...

Шура, наверное, скоро получит письмо из своей школы. Его напишет вожатая Рита: «Мы желаем тебе успешно перенести все трудности!..» И будет спрашивать её про школьные отметки. А Герка, тот не напишет.

И всё равно ей хочется придумывать дальше…

Гера скажет Стёпке:

— Я очень соскучился. Я хотел бы написать Шуре письмо.

Стёпка только того и ждёт. Он вынет из-за пазухи конверт с маркой. Марку он оторвёт себе, на память, а конверт, на котором написан адрес, отдаст.

— Держи, Герка! Пиши Шурке.

Закрыв глаза, Шура опять видит, как Гера и Стёпка сидят за большим камнем. Поплавок потонул, в ведёрке ни одного бычка, а... Гера пишет письмо:

«Здравствуй, Шура...»

Уже сумерки. Скоро вернётся с работы папа.

Шура не слышит, как хлопает дверь, как папа вытирает ноги и как он входит в комнату...

— Ну и ну! — говорит Алексей Иванович. — Ну и ну! Как же ты управилась без меня? Доча?

Папа видит все её старания: вытерта пыль, книги в шкафу расставлены. Даже занавески на окнах. Правда, они спускаются не сверху. Туда бы Шуре не долезть.

— Ловко я их пристроила! На шнурке, как оборочки. Их можно раздвинуть. Хочешь — туда, хочешь — сюда, — показывает Шура. — Тебе нравится?

— Ещё бы! — Папа доволен. — Молодец, дочь!

— Надо нам купить светлячок! — говорит Шура. — При этом свете нельзя читать.

— Поди сюда! — Папа глядит ей в глаза, приглаживает бровь, спрашивает: — Устала?

— Нет.

— Тогда налей мне чайку... доча.

Шура вихрем летит на кухню.

Ну что особенного ей сказал папа? «Налей, доча, чайку!» Но слова иногда приобретают волшебный смысл. Папа сказал: «Ты меня поняла. Мы теперь с тобой друзья!»

Конечно, они и раньше были друзья. Даже тогда, когда Шура была совсем маленькая.

*

— Друзья, — обращалась к ним мама, — что вы от меня скрываете?

Друзья перемигивались, и вид у них был таинственный.

— Вы были посланы в магазин за спичками. Где спички? Сознавайтесь! — Мама заставала их врасплох. — Вы истратили кучу денег!

— Что ты! — говорил папа.

Но дочь выдавала его с восторгом:

— Мы купили тебе духи «Северное сияние»!

И Алексею Ивановичу оставалось только одно: вручить жене маленький свёрточек.

— Ленинградские! — радовалась мама. — Где вы достали?

Она немедленно открывала пробку флакона.

— И меня, и меня! — просила Шура.

И мама душила её «Северным сиянием» — за правым и за левым ушком.

*

Теперь папа сказал о другой дружбе.

Шура наливает папе чай.

«Ты теперь опирайся на меня!» — говорит Шура..

Она говорит это тоже про себя, но люди, которые очень любят друг друга, понимают без слов.

Папа понял, что теперь с ним рядом дочь, которая взрослеет с каждым днём, с каждым часом. Человек не вырастает сразу: вчера был маленький, сегодня — большой. Человек растёт всё время. Иногда он может вырасти за одну минуту больше, чем за целый год...

*

— Не успеем оглянуться, — говорила Шурина мама, — как вырастет наша дочь, станет совсем взрослая.

— Это ещё когда будет!..

Папа и мама смотрели на Шурку, которая важно отправлялась первый раз в школу.

— Проводить? — предлагал отец. — Мне по дороге. Провожу?

— Я сама.

Дочь хлопала калиткой, и за забором мелькала её панамка с пуговкой на макушке.

— Зачем ты её конфузишь? — выговаривала мужу Ольга. — Смотри, как она самостоятельно шагает.

*

Теперь дочь пойдёт в шестой класс. Промчались пять лет. «Совсем взрослая дочь», — думает папа.

— К тебе хорошо относятся на работе? — спрашивает Шура.

«Хорошо», — хотел уже ответить Алексей Иванович, но задумался.

— Я ещё не осмотрелся, — сказал он, — и ко мне не присмотрелись. Народ здесь рабочий, дисциплинированный, а насчёт того, хорошо ли ко мне относятся, — судить рано.

— Ты знаешь, — говорит Шура, — я раньше никогда не думала, как я пойду в школу. Я даже всегда ждала: скоро первое сентября, скоро мы увидим Юрия Васильевича! А здесь, здесь я никого не знаю, — растерянно говорит Шура.

Взрослая дочь, но, пожалуй, теперь бы она была рада, если бы папа проводил её в школу.

— Как это — никого? — возражает Алексей Иванович. — А Басов? А Софья Сергеевна?

— Басов... Софья Сергеевна... — повторяет за ним Шура и неожиданно спрашивает: — Папа, скажи, ты разделяешь мои взгляды?

— Смотря на что! Если насчёт мороженого... — отвечает Алексей Иванович. Ему хочется, чтобы дочь улыбнулась.

Но дочь не улыбается. Она настаивает: что это значит — разделять взгляды?

— Разделять взгляды — это значит быть друг с другом в полном согласии. — «Откуда у неё такие вопросы?» — удивляется папа. Он готов ей ответить как можно понятнее: — Разделять взгляды могут не только двое, например мы с тобой, а сразу многие люди. Например, сторонники мира — за мир, а поджигатели войны...

— Папа! — останавливает его Шура. — Я спрашиваю не про войну. Я хочу тебе рассказать про Басова.

— Что ты его всё выпроваживаешь? — говорил Алексей Иванович, когда Басов, уныло попрощавшись и закрыв своё домино, уходил домой. — Он тебе, по-моему, вполне годится в товарищи. В школе будете учиться вместе.

— В школе я подружусь с девочками. И потом, Басов будет со мной не в одном классе. Он на целый год младше меня. Ты разве не знаешь?

— Вот оно что!.. — удивился Алексей Иванович.

— Если бы он учился в седьмом... — объясняла Шура.

— Не понимаю, — ответил папа. — Ты что же — стесняешься, что он младше тебя классом? Как же вы со Стёпкой были неразлучными?

Стёпка... Стёпка — совсем другое... Стёпка ещё совсем маленький.

— Опять явился? — спрашивала Шура, когда, открыв дверь, встречала на пороге Басова.

— Я принёс домино. Я тебя научу игре по новым правилам.

— Я не люблю домино.

— Можно сыграть в шашки, — предлагал Басов.

— И шашки не люблю.

— Что же ты любишь?

— Моллюсков!

Разве она бы так ответила, если бы знала, что Мише Басову очень не хочется уходить домой. Вот попозже, когда придёт с работы Вася, тогда — другое дело, тогда Басова никуда не спровадишь из дому. Он будет слушать, как Вася моется в душе, как они с Настей спорят на кухне по пустякам. Он даже будет слушать, как Вася храпит, если тот ляжет передохнуть. Зато потом может наступить замечательный вечер.

«Почитаем газетку!» — скажет Вася и принесёт на кухню «Известия».

Басов будет читать вслух про международное положение. А на Васину долю останутся только комментарии:

«Неспокойно на нашем шарике!..»

— Мы всегда с папой читали газеты. Хочешь я тебе почитаю? — предлагает Басов Шуре. — Я принёс «Пионерскую правду».

Шура молчит.

Почему — читали? А где теперь его папа?

— Очень интересная статья, — говорит Басов. Он раскрывает «Пионерскую правду» и начинает читать вслух, как в одной школе пионеры разводят пчёл. — Ты знаешь, — говорит он, прочитав статью, — мой отец — пчеловод. У него в совхозе целая пасека.

У Шуры отлегло от сердца: пчеловод, пасека. А она-то подумала...

— Где он теперь, твой папа?

— Он с нами не поехал. Мама его очень звала, убеждала. А он остался!

Как же так? Басов с мамой здесь. А их папа?..

Басов достал из кармана квитанции.

— Вот сколько мама послала ему телеграмм. Я сосчитал. Уже двадцать пять. Она скучает...

— А ты? — спрашивает Шура.

Шуре жалко Басова.

— Знаешь, надо послать твоему папе письмо, написать: мы здесь уже устроились, здесь замечательные окрестности, я готовлюсь идти в школу.

Шура только что написала такое письмо Жоре.

— Понимаешь, они не разделяют взглядов, — говорит Басов.

— Кто? — не понимает Шура.

— Мой отец и моя мама.

— Ты придумал?

— Нет. Мама сказала ему сама: «Я не разделяю твоих взглядов на жизнь».

Наверное, Басову нелегко даётся это признание, но он продолжает доверительно:

— Мама убеждала отца: мы можем принести пользу, мы там нужнее. Они так ссорились!.. Он даже кричал: «Куда? Зачем нам куда-то лететь сломя голову?! Что ты придумала? Я здесь тоже честно работаю!» Знаешь, — говорит Басов, — он, наверное, сам теперь мучается, что тогда кричал. Конечно, он может приехать сам, если захочет. Но у него невероятное самолюбие.

— Как по-твоему? Разве можно так жить? — спрашивает Шура у папы. — Басов с мамой здесь, а его папа остался один с Лордом. При чём здесь самолюбие?

— Ничего, договорятся, — отвечает Алексей Иванович. — Договорятся. Всё уладится. А кто такой Лорд?

— Басов говорит, что он наполовину охотничий, наполовину дворняжка.

— Ты привечай Мишку! Он скучает без отца.

Теперь Алексей Иванович понимает, почему Басов не только играет с Шурой в домино, а старается побыть наедине с ним.

— Можно, я вам помогу? — спрашивает Басов, когда Алексей Иванович разбирает свой ящик с инструментами.

— Помогай!

Получив разрешение, Басов аккуратно складывает гайки с гайками, винтики с винтиками. Иногда Басов встречает Алексея Ивановича по дороге, когда он возвращается с работы.

— Сегодня мама задержалась в школе, — говорит Басов. — И у меня совершенно свободное время.

*

Свободного времени и у Шуры достаточно.

— Что ты целый день делаешь? — спросила её Настенька, когда они встретились в магазине.

— Хожу за молоком, убираю комнаты, жду папу.

— Сколько у тебя денег?

Шура открыла свой кошелёк.

— Хватит! Купи творогу — будем лепить вареники.

С полными сумками они пошли к Шуре домой.

Настенька расположилась на кухне.

— Научу тебя стряпать — будешь век благодарить. Мой Василий за каждый обед мне диплом выписывает...

На плите в кастрюле кипела вода. Засучив рукава, Настенька месила тесто.

— Так, вот так, — приговаривала она. — Теперь побьём его. Чем же раскатать? Скалка где? Вот это чья?

— Что вы, что вы! Это соседкина! — испугалась Шура.

— Господи! Чего ей сделается? — Настя громко постучала к соседке в дверь: — Разрешите попросить скалочку?

— Берите! — откликнулась соседка, но в кухню не вышла.

— Она уже третий день не выходит, — сказала Шура шёпотом.

— Что с ней? Может, она больна?

Шура молчит. Она лепит вареники.

— Может, ей чего нужно? — Настя стряхивает с рук мучную пыль. И опять стучит к соседке в дверь.

Чудо! Дверь не заперта.

— Входите! — слышится за дверью.

«О чём они там говорят? Может, злыдня на меня жалуется?» — думает Шура.

— Плохо жить одинокому, — сказала Настенька, когда вернулась на кухню. — Знаешь, я здесь сама управлюсь, а ты сбегай в аптеку за порошками. Захвати молока...

— Для неё? — У Шуры даже голос перехватило.

— А для кого же? Беги!

Стоят на соседкином столе две бутылки с молоком. Стоят киснут третий день. «Надо постучать», — думает Шура. В комнате у соседки тихо: может, она спит?

— Чего тебе, племянница?

Соседка стоит за её спиной, повязанная платком, в валенках. Появилась как привидение.

— Мы думали — вы больны! — говорит Шура.

— Хворала. Поднялась. А ты чего тут наставила?

— Это вам молоко. Сходить за хлебом? Пожалуйста, я схожу.

— Не надо. Обойдусь, — ответила соседка.

В раскрытую дверь Шура видит её комнату. В комнате очень чисто: всё наглажено, накрахмалено. Кровать с кружевным подзором. А рядом с кроватью на полу — тюфяк.

— Чего глядишь? На полу сплю... Не барыня! — И соседка, шаркая валенками, ушла и опять заперлась.

— Я ей всё принесла: и хлеб и молоко. Сдачу всю отдала, до копеечки, — рассказывает Шура папе. — Ты знаешь, она на полу спит. Как индийский йог!

— Не может быть!

— Честное-пречестное! Она жалеет кружева. Она всё жалеет. У неё лампочка, наверное, десять свечей — еле горит.

— Печально.

— Конечно, печально, — соглашается Шура. — Я говорила, что нечего с ней разговаривать.

Алексей Иванович с удивлением глядит на свою дочь.

— Почему это — не разговаривать?

— Очень просто. Ты что, не помнишь, как она нас встретила?

— Шурка, Шурка!.. Рядом с нами живёт одинокий, может быть, несчастный человек.

— Мне не жалко сходить ей за молоком, если она несчастная, но она — злыдня, злыдня! — повторяет Шура.

«Я, наверное, что-то упустил! — думает Алексей Иванович. — Надо поглубже вникать в её характер. Ольга, та умела с нею говорить, хотя у неё тоже были осечки».

*

— Ну что она понимает? — спрашивал Алексей Иванович у жены.

— Всё, — отвечала Ольга, — и ты должен это знать, если намерен её воспитывать.

Они с Олей сидели тогда на крылечке. Их дочь, ей было три года, возилась в песке: пекла из песка куличи. К ней пришёл играть кавалер, сын их соседей, Гера.

— Скучное занятие — куличи из песка, — говорит Алексей.

— Алёша, ты чудак, — возражает Оля. — Они играют. Эти куличи сдобные, с изюмом. Смотри, как Шура старается.

Шура снимает формочку — на дорожке ровненький, аппетитный кулич.

У Герки кулич не получился. Раз! Раз! — и Герка топчет сдобные куличи.

— Я тебе пеку, тебе, — уверяет Шура. — Не ломай!

И снова набивает формочку.

— Видишь, она не плачет, не сердится, — говорит Шурина мама. — Она великодушна, наша дочь.

— По-твоему, это — великодушие? По-моему, лучше бы она подралась с Геркой, — говорит Алексей.

Именно так тогда и произошло.

— Она меня... она меня бьёт!.. — заревел Герка.

А Шурка воинственно размахивала совком:

— Я тебе сейчас ещё!

— За что ты его? — спрашивала Ольга, дав своей дочери шлепка.

Вот тебе и великодушие!

Теперь дочери не три года.

— Я хочу, чтобы ты меня поняла! — говорит Алексей Иванович. — Надо быть великодушной!

Шура слушает его, насупившись, сжав губы.

— Она тебе не пример. Не становись на неё похожей. Злыдня! Что это за прозвище? Обращайся к ней по имени-отчеству — Наталья Гавриловна.

— Я к ней никак не буду обращаться! — всхлипывает Шура. — Никак!

— Ты не права, подумай, — говорит папа.

После этого разговора Шура долго не могла заснуть. Папа не подошёл к ней, не сказал «спокойной ночи». И всё из-за этой Злыдни Гавриловны! Ну и пусть!

Шура вертится с боку на бок. Подушка под головой почему-то твёрдая. Откуда-то дует. Шура забыла закрыть форточку, и форточка хлопает от ветра.

В папиной комнате горит свет. Он ещё не лёг спать. Может быть, придёт, скажет ей «спокойной ночи»?

Шуре обидно до слёз: из-за Злыдни у них с папой разногласие.

Вот если бы была мама!

— Ты убеждена, что ты права? — спрашивала мама.

— Да, да, да! — настаивала зарёванная дочь. — Конечно, права!

— Подумай! — предлагала ей мама. — Подумай!

Вот это самое трудное. Как думать, когда обида всё заслоняет? Надо заставить её уйти, не мешать думать, а получается наоборот.

Шура укладывалась на диван. Повернётся спиной, лежит и всхлипывает.

— Хватит изображать Антона-горемыку, — скажет мама. — Иди к отцу и попроси у него прощения. Скажи: я больше не буду.

— Да, не буду... А что я сделала? — спрашивала дочь жалким голосом.

Мама больше ни на чём не настаивала. Она продолжала спокойно заниматься своим делом, а на Шуру не обращала никакого внимания: лежи себе, пожалуйста, сколько угодно.

Однажды, когда Шура улеглась со своею обидой на диване, папа с мамой работали в саду. Шуре было слышно, как они разговаривали, а про неё даже не вспоминали, будто её и не было.

— Оленька, теперь направляй шланг на абрикосы! — командовал папа.

Фук! Фук! Фук!.. — фукал опылитель. Из-за этого опылителя ей и попало.

— Пожалуйста, прошу тебя, не трогай! Это тебе не игрушка, — сказал папа.

А у Шуры просто руки чесались — так ей хотелось самой попудрить кусты и деревья. Подумаешь, какая премудрость! Фук! Фук!..

Гибкий шланг, как змея, вырвался из её рук, зашипел, и вокруг опылителя на земле появилось мутное озерцо.

Шура сразу стала оправдываться:

— Я только чуточку попробовала.

— Марш отсюда! — рассердился папа. — Я же тебя просил как человека! Уходи! Без тебя обойдёмся!

Лёжа на диване, Шура слышала, как папа и мама прекрасно без неё обходятся.

«Ну и пусть! Ну и пусть!» — твердила она. «Конечно, ну и пусть», — поддакивала ей обида.

Прошёл час, ещё час, наступил вечер.

Папа с мамой вернулись в дом.

— Алёша! Будешь есть вареники? — спросила мама.

— Непременно! — весело ответил папа. — Кто же откажется от вареников?

Шура слышала, как звякают тарелки. «Я откажусь, я откажусь!» — твердила она, уткнувшись носом в спинку дивана. Они с мамой утром вместе лепили вареники, а теперь ей, бедной, не достанется ни одного вареничка. «Ну и пусть — ослабею, заболею».

Родители не позвали её ужинать. Мало того, они ушли без неё гулять на новый мол.

В темноте Шура слезла с дивана, подошла к столу. На столе стояла её тарелка с холодными варениками.

Когда мама и папа вернулись, Шура сидела на крыльце.

— Я вас жду. Я больше не буду, — сказала она, насупившись.

— Чего не будешь? — переспросил папа.

— Трогать опылитель, — ответила дочь.

Папа молча прошёл мимо неё, а мама села с дочерью на ступеньку.

Они сидели рядышком, наверное, до самой ночи.

— Глупая, — говорила мама, — разве дело в опылителе? Папа очень огорчён. Знаешь, что он мне сказал?

— Что? — спросила Шура.

Мама посмотрела Шуре в глаза.

— Он мне сказал: «Если дочь теперь не слушает моих добрых советов, то что будет, когда она вырастет?» Разве можно огорчать человека, которого любишь?

Было тихо-тихо, так тихо, что Шура слышала, как стучит мамино сердце.

— Я его очень люблю... — Мама перебирала Шурины волосы. — Ты знаешь, — говорила она, — я не могу его огорчить... А уж если это случилось, то, наверное, надо прежде всего подумать о нём, а не о себе. Правда, дочка?

*

Мама, мама, я забыла, что я тебе тогда ответила...

Темно за окном. Ветер. Это он дышит холодом в открытую форточку.

Тихо. Совсем тихо.

В папиной комнате горит свет.

Неужели папа заснул? Шура встаёт с постели и идёт по световой дорожке. Папа сидит за столом, положив голову на руки.

— Папа! Я подумала. Папа! Я буду звать её Гавриловна. Пусть она хоть кверху ногами становится. Папочка!

Алексей Иванович смотрит на дочь.

— Что же ты босая, без тапочек?

Шура прижимается к нему. Он тихо гладит её по голове.

— А ты умывалась? Что же ты, доча?

— Я и зубы не чистила, — шепчет Шура. — Не обижайся на меня, пожалуйста! (Перед папой на столе книга «Люди и странствия».) Я помешала тебе читать?

В раскрытой книге почтовый конверт.

— Я не читал. Это моё письмо, — говорит папа.

Алексей Иванович раскрывает конверт и достаёт письмо, написанное карандашом.

Буквы почти стёрлись.

— «Оля!» Ты писал его маме? — Шура кладёт на лист ладонь. — Не надо! Не надо! — Шуре почему-то страшно. Что там написано, в этом письме?

Шура держит ладонь на пожелтевшем листке.

— Читай! Читай сама! — говорит папа.

Шура собирается с духом и читает:

— «Оля! Откажись от меня! Я буду тебе тяжкой обузой. Ты знаешь — я совершенный инвалид. А ты должна жить, не тратить на ненужные жертвы свою молодость...» Ты послал ей такое письмо? — пугается Шура. — Мама его читала?

Да, он написал такое письмо, и на пожелтевшем конверте нет обратного адреса.

Первое лето после войны... Густо жужжали пчёлы в медвяном зное, а внизу, у корней деревьев, перепрыгивал с камня на камень прохладный ручей. Среди леса стоял дом — просторный, с большими светлыми окнами. По утрам его обитателей будил звонок.

— Поднимайтесь, солдатики! Будем, голубчики, умываться!

Старая няня приносила ведро ключевой воды.

— Очень она полезная для здоровья! — говорила она.

К завтраку пекли сдобные шанежки.

В Дом инвалидов приходили безымянные посылки с гостинцами для всех, кто в нём жил. После завтрака няни и санитарки сопровождали бывших солдат на лесные поляны, на солнышко.

— Для здоровья надо быть больше на воздухе, — советовал врач.

В спальнях — у каждой кровати тумбочка. На тумбочке лампа с цветным козырьком, чтобы свет не беспокоил соседей. Была даже музыка: пианино, радио.

Алексей Касаткин слушал музыку. Некоторые её не слышали. Он читал книги. Некоторые не могли читать.

Иногда тишину дома нарушала боевая команда. И кто-то, рухнув на пол, бился головой, рвал ворот.

— Голубчик ты мой, родной ты мой!.. — уговаривала няня солдата, растревоженного воспоминаниями.

В этот дом приходили только они — суровые и страшные воспоминания. Обитатели этого дома были молчаливы и не тешили себя надеждами...

Да, это они были когда-то сильными, отважными. Да, это они воевали, совершали подвиги! А теперь?..

Иногда в Дом инвалидов приезжали гости, чаще всего тоже бывшие фронтовики: им было легче друг с другом.

Алёша Касаткин жил как все. Старался не ждать, не надеяться. Семьи и родных у него не было — он рос в детском доме. Потом пошёл работать на завод. Потом — военная школа. Война — и он в разведке.

— Теперь я к строевой не пригоден, — твердил Алексей.

— Ишь ты какой! — сердилась на него нянечка Пелагея Егоровна. — Строй у нас большой. Видишь, и мне место нашлось. Хлопочу, трепещусь, про всех про вас думаю, коли своих никого с войны не дождалась. А ты молодой: срастутся, расправятся твои ноженьки. Ещё богатырём станешь!

Нянечка Пелагея Егоровна была участливая, душевная. «Мамаша», — звали её бывшие солдаты.

Как-то осенним вечером Пелагея Егоровна пришла в палату к Алексею Касаткину.

— Соберись, — сказала она. — Соберись. Вот тебе рубашка чистая.

— Куда это, тётя Поля?

Стуча костылями, Алексей шёл за нею. «Опять, наверное, комиссия», — думал он.

Он не поверил своим глазам.

В комнате тёти Поли сидела Ольга, её мокрый плащ висел у печки, а она, озябшая и счастливая, встала ему навстречу.

— Алёша! Родной!

Он не верил, что вот она, наяву, что это не сон.

— Я нашла, я нашла тебя, — повторяла Оля. — Как ты мог подумать, что я про тебя забуду? Ты же не Кай, ты ждал меня...

Уже потом, когда Алексея выписали и за ними в липовый лес приехал Жора, Алексей спросил:

— Оля, а кто такой Кай? Помнишь, ты меня так назвала?

Она ответила:

— Это в сказке — Кай. С ледяным сердцем. Не верил, что его любят. Вот твоё послание! Я мечусь по военкоматам, запросы, запросы! Я совсем потеряла голову, а ты...

— Я и то не верил, что ты найдёшься, — сердился Жора. — Ты мне ответь: почему ты занял такую дислокацию? Откуда у тебя могли появиться такие сумрачные убеждения?

...Папино письмо... Мама никогда о нём не рассказывала. Она, наверное, хотела забыть о нём, будто его и не было.

— Доча! Нам нельзя, мы не должны друг друга огорчать, — сказал папа, — мы остались с тобою только вдвоём.

*

— Вы остаётесь вдвоём, и потому я спокойна: если один из вас забудет, о чём я просила, другой ему напомнит.

Мама тогда просила: вовремя есть, на ночь мыть ноги, поливать грядки и, самое главное, не огорчать друг друга.

Как они радовались, когда мама возвращалась! Конечно, они почти всегда были немножко виноваты, у них даже была такая песенка — смешная, нелепая:

Как они, чудаки,

Поливали молоко,

Подожгли соседку

И варили на обед

Старую беседку.

У песенки был припев специально для мамы:

Приехала домой

И того не знала,

Что у песни нет конца

И не было начала...

Мама смеялась, трепала их за уши, и они все трое были такие счастливые!

...Теперь они только вдвоём. Почему папа закрыл лицо?

— Посмотри на меня, — просит Шура. — Папа!

«Посмотри на меня, Алёша, улыбнись», — говорила мама, когда папа был огорчён.

— Папа, посмотри на меня!

Алексей Иванович отнял от лица руки. Посмотрел Шуре в глаза и улыбнулся.

— Всё будет хорошо. Иди, доча, спать, уже двенадцатый час!

*

Шура долго лежала с раскрытыми глазами, но так и не увидела, как папа встал из-за стола и захлопнул книгу, в которой лежало его письмо.

Даже Шурина мама не знала, что оно там лежит. Она думала, что этого письма давно нет.

Алексей Иванович зажёг спичку, и письмо вспыхнуло, погасло, стало невесомым, лёгким пеплом. Теперь его никто не прочтёт.

Только под утро Алексей Иванович услыхал, как стучит форточка. Он встал, закрыл её. Потом подошёл к Шуриной кровати, поправил одеяло, поцеловал дочь и прилёг на часок: скоро уже идти на работу.

*

— Зачем ты припёрся в такую рань? — спрашивает Шура Басова. — Папа только ушёл. Я сплю.

— Уже семь часов, — говорит Басов. — Я сегодня ночевал один. Моя мама уехала.

— Куда, куда она уехала?

Шура нетерпеливо ждёт.

— Она уехала на учительскую конференцию, — говорит Басов. — Я знаю, о чём ты подумала.

Шуре зябко — выстудило за ночь комнату. Она ныряет в постель.

— Ну и что же? Уехала и уехала! Ничего не случилось, а ты трезвонил как на пожар.

— Я позвонил только один раз.

— Два, — уточняет Шура. — Но всё равно.

— Я буду жить три дня совершенно самостоятельно, — говорит Басов. И начинает перечислять свои желания: — Во-первых, я закачусь в кино, сразу на две серии.

— Во-вторых? — спрашивает Шура.

— Во-вторых? — Басов задумывается. — Во-вторых, — говорит он, — я не буду есть супа.

— Не выйдет. Тебе Настя не разрешит!

Шура знает, что с Настей спорить нельзя. И Басов больше не придумывает никаких желаний.

— Может, поглядишь? — Басов протягивает Шуре фотографию.

Под большими деревьями на скамейке сидит человек в соломенной шляпе, рядом с ним...

— Софья Сергеевна! — узнаёт Шура.

— А это я. — Басов тычет пальцем в белое пятно. — Я шевелился. А это Лорд! — Рядом со скамейкой на земле растянулся мохнатый пёс. Лорд получился замечательно.

— Симпатичный! Какого цвета у него шерсть? — спрашивает Шура.

— Шерсть у него коричневая. Он очень умный. Видишь, какие у него уши! Какая выразительная морда!

В этот день Басов не закатился в кино сразу на две серии. Он сопровождал Шуру за молоком, за хлебом, а когда вернулся с работы Шурин папа, они все трое вместе обедали, и Басов с аппетитом ел суп. К вечеру за ним пришла Настя. Она пришла не одна — с нею пришёл Вася.

— Вот пришли за Михаилом, — сказал Вася, здороваясь с Алексеем Ивановичем. — Исчез с утра, не сказался, а нам его доверили! Ты что же, передовая интеллигенция? Кто же так делает?

— Ладно уж, — заступилась за Басова Настенька. — Пусть только завтра не сбежит. Завтра я его мыть буду. И ты, Шура, приходи. Голову тебе вымою шампунем «Ромашка».

Но Вася не унимался:

— Я бы его сейчас вымыл, надраил как следует!

Басов только помалкивал. Ему даже нравилось, что Вася о нём беспокоился. Он, наверное, не возражал бы, если бы тот его надраил. Давно ему так не влетало!

— Два дня за порог не выйдешь! — пригрозил Вася. — У меня как раз выходной. Будем читать журнал «Наука и жизнь»!

— Ну вот и хватит! — сказала Настя. — Все живы-здоровы!

Настенька часто забегает к Касаткиным.

«Кто это у нас был?» — удивлялся Алексей Иванович, осторожно ступая на вымытый пол.

«Настенька! — отвечает Шура. — Я убиралась, а она пришла».

«Великолепные щи!» — хвалит папа.

«Это Настя меня научила варить».

А недавно Шура торжественно подала к чаю пирог с курагой.

«Мы с Настей пекли. Вот видишь! Я сверху укладывала решёточку. Сюда жгутик, сюда жгутик — получается решёточка!»

И на этот раз Настя пришла с кошёлкой.

— Если не побрезгуете, я оладий напекла. Давайте ужинать.

У Шуры и у Басова текут слюнки. Оладьи, наверное, с мёдом? Они помогают Насте накрывать на стол. А Вася тем временем осматривает квартиру. Он деловито обходит комнаты, заглядывает в кухню.

— Ну как, мастер? Какое будет твоё мнение? — спрашивает Алексей Иванович.

— Планировочка ничего, — отвечает Василий, — а отделка никуда не годится.

— Первая стройка! — вступается за квартиру Алексей Иванович.

— Что же, что она первая? — возражает Вася. — И с первой должен быть спрос. Ты гляди!

Вася пытается открыть окно.

— Я, конечно, могу рвануть! Тогда стекла не будет... — Он стучит по стенам, щёлкает выключателями, открывает и закрывает водопроводные краны и ругает строителей: — Чтоб их!.. Я тебе, Алексей Иванович, так скажу: я приветствую не всех, кто прибыл сюда на строительство! Понял? Если кто приехал за длинным рублём, а работает тяп-ляп — я такую шушеру не пощажу! — Вася ещё раз дёрнул окно и пообещал прийти подстругать раму: — Приду с рубаночком, и будет порядок!

Наконец все сели за стол.

— Отнеси-ка горяченьких, — сказала Настя и положила на тарелку румяные оладьи.

Шура не переспросила кому, она взяла тарелку и пошла к соседке.

— Ну что? — спросил папа, когда Шура вернулась.

— Она, она сказала — спасибо.

Шура была очень удивлена. И все удивились, что Гавриловна не выставила Шуру за дверь вместе с оладьями.

— Вода камень точит, — сказала Настенька.

— А если на мой характер, — сознался Вася, — я бы дня с ней не прожил. Я бы сбежал в страну Чубалду.

— Куда? — переспросил Басов.

— В Чубалду. Там люди на воздушных шарах живут — к земле не прикасаются.

Чубалда! Басову стало очень весело. Он уплетал оладьи и придумывал, как бы ему перещеголять Васю.

— А я бы... я бы... Я бы изобрёл такое вещество: если посыпать на человека, — сказал он, — то из человека испарялись бы все его недостатки.

— Ишь ты! Молодец, Мишка! Я до такого не додумался! Давай меняться: я тебе билет до Чубалды, а ты мне порошку — идёт?

— Идёт, — согласился Басов.

— А что, если бы правда был такой порошок? — спросила Шура и рассмеялась.

— Что с тобой, доча? — удивился папа.

— Я бы... я бы... — начала Шура и не могла ничего ответить. Так ей было смешно.

На другой день, когда Шура пришла на кухню, на их столике на тарелке лежало мочёное яблоко.

— Возьми, — сказала соседка, — меня угостили, а мне вредно — мочёное.

Она не смотрела на Шуру и мешала ложкой в кастрюле. А Шура взяла тарелку и сказала:

— Большое спасибо, Наталья Гавриловна!

*

Уже прошло три недели, как они живут в новом городе. Совсем мало денёчков осталось до первого сентября.

— Я тут кое-что тебе купил, — сказал Алексей Иванович и протянул Шуре коробку: — Посмотри.

— Сейчас, сейчас! — запела Шура и стала гадать.

Мама тоже, когда папа покупал ей обновку, гадала: «В этой маленькой коробке есть помада и духи, ленты, кружева, ботинки — что угодно для души...»

И что бы это ни было: шарфик, тапочки, чайник, — мама ото всего была в восторге.

«Как ты догадался, Алёша? Мне это как раз очень нужно. Ты смотри, какая прелесть!»

«В этой маленькой корзинке...»

Шура медлит развязать бечёвку.

«Есть помада и духи... Ленты, кружева, ботинки...»

Шура открыла крышку.

В коробке лежали ботинки. Тёплые, на упругой подошве и с блестящей «молнией» вместо шнурков.

Шура смотрела на них молча.

Башмаки были мальчиковые.

— Ну как? Может, будут малы? Ты примерь? — попросил папа.

Конечно, можно сунуть ногу в башмак и сказать, если даже башмаки впору: «Ой, жмёт!» Тогда они пойдут в магазин и обменяют мальчиковые башмаки на туфельки...

— Я выбирал, выбирал... По-моему, замечательные башмаки! — говорит папа. — Ты смотри, подмётка какая!

Алексей Иванович любуется своей покупкой.

— Прелесть! — говорит Шура, стараясь улыбнуться. — Они на меху?

— Ого! Ещё на каком меху! Жмёт?

— Ни капельки! — Шура прошлась по комнате и, выставив ногу в мальчиковом башмаке, сказала: — Я давно такие хотела. Где ты такие достал?

— Шёл с работы и совершенно случайно…

— Прелесть, прелесть! — повторяет Шура.

Но досада толкает её на хитрость.

— Ты знаешь, — говорит Шура, — они мне чуточку велики.

— Велики — не малы. Я боялся, что малы будут, — продолжает радоваться папа.

Шура краснеет. Зачем она схитрила?

Пусть башмаки лежат до поры до времени, и она убирает коробку в шкаф...

— В следующую получку шубу пойдём покупать, — обещает папа. — Тёплую выберем, мохнатую.

Шуба ещё не куплена, но уже всё решено: они остаются зимовать.

Шура вспоминает птицу в лесу на макушке ели. «Гляди, клёст! — показал ей папа. — Он детей выводит в мороз».

— Я закалюсь! Я без шубы могу зимовать, — говорит Шура, желая загладить свою, не распознанную папой вину. — Здесь знаешь какие будут морозы? Дыхание будет застывать!

— Кто это тебе рассказал? — интересуется Алексей Иванович.

— Басов.

— Басов? Ну что ж, он человек сведущий.

— Он это читал в одной книжке. — Шура теперь горой стоит за Басова.

И вот наконец наступило первое сентября. Шура отправилась в школу вместе с Басовым. Они ведь жили рядышком — почти напротив.

Басов, конечно, за нею зашёл. Он был в новом школьном мундирчике. Портфель у него тоже новый. А на ногах — бежевые полуботинки на маленьком каблучке.

— Какой у тебя номер? — спросила Шура.

— Я не знаю.

Басов смотрит на Шурины башмаки:

— Меняемся?!

И они меняются.

— Я, честное слово, не знал, какой у меня номер, — говорит Басов. — Тебе не жалко?

— Нисколько, — постукивает Шура каблучками.

— А ты знаешь такой обычай? — спрашивает Басов. — Когда люди меняются? На войне меняются оружием, часами, в древнее время люди менялись нательными крестами.

— Башмаки не считаются.

— Считаются, — уверяет Басов. — А ты что — испугалась? Боишься дружить? — Басов даже остановился. — Я могу отдать твои башмаки.

— Нет уж, — говорит Шура. — Раз поменялись, то кончено.

Счастливый Басов идёт рядом, а Шура думает про мальчика, который далеко.

*

Первого сентября она заходила за Герой.

— Гера! Гера! — звала бабушка. — Тебя ждут!

Шура бы не ждала, пусть догоняет, но бабушка уверяла:

— Гера совершенно готов, совершенно! Кто из вас понесёт цветы?

Цветы всегда несла Шура.

— Вот, только что срезала! — Бабушка передавала Шуре букет. На розах ещё была роса. Ни у кого в посёлке нет таких красивых роз. — Смотри, это распустилась «Юнона». А это... — бабушка поднимала очки, — это совершенно новый сорт «Карнавал»: на одном кусте разные оттенки... Гера, тебя ждут!

Герка появлялся такой наутюженный, что рядом с ним просто страшно было идти.

«Франт — телячьи ноги! Подумаешь!»

Герка не дышит, не глядит на неё.

— Воротник! Воротник! Ты смял воротник! — ахала бабушка.

На воротнике — ни морщинки.

Но весь этот парад длился один день, одно утро...

*

Теперь Шура идёт в школу тоже нарядная, в белом переднике. Ещё в прошлом году мама к первому сентября сшила ей новый передник... Вместе с Настенькой они его накрахмалили — Шура цедила крахмал через марлю.

— Нигде такого не купишь. Складочки как застрочены! — хвалила Настенька передник, разглаживая его горячим утюгом.

Руки у Настеньки ловкие, ласковые.

— Ну зачем вы себя утруждаете? — говорил ей Алексей Иванович. — Мы бы сами справились.

— Сами бы не справились. Лучше меня никто не выгладит. И труда никакого нет.

Настенька говорила правду: сами бы они не справились...

— А теперь всё как у людей! Вдень-ка ниточку! — просила Настя.

Шура вдевала нитку.

— Смотри. — Настя делала первый стежок. — А теперь сама... Вот так...

И Шура сама примётывала воротник к форменному платью.

— Спасибо вам большое! — благодарил Настю Алексей Иванович.

— Не стоит благодарности, — отвечала Настенька. Она даже погоревала: — Надо бы в школу с цветами...

Но в новом городе нет цветов.

Шура и Басов идут без букета.

— Мы с тобой в разных классах, — говорит Басов. — Я в пятом, ты — в шестом. Жалко, правда?

Басов ещё не дружил с девочками. Но с этой девочкой, с этой он сидел бы за одной партой всю жизнь.

А и Б

Сидели на трубе... —

Басов старается рассмешить Шуру. —

А и Б

Сидели на трубе,

А — упало,

Б — пропало...

Шура не улыбается... Всё-таки страшновато идти в новую школу.

...Вот и новая школа!

Если бы её выстроили и открыли на Луне, она всё равно была бы похожа на все другие школы.

Шура впервые за все свои школьные годы сидит за партой с девочкой.

— Меня зовут Саида, — говорит девочка. — Я приехала из Алма-Аты.

У Саиды чёрные узкие глаза.

— Держи! — Саида сыплет Шуре в белый передник сладкий, липкий урюк.

— Что ты делаешь? Передник испортишь!

— Ешь, — шепчет Саида. — Ешь!

— Тише, дети! Будем знакомиться, — говорит Софья Сергеевна, оглядывая класс. — Каждый из нас приехал в этот город из своего края... Поглядим, где мы с вами находимся.

Софья Сергеевна берёт указку и подходит к карте.

— Вот Москва! На карте Москва обозначена красной звездой. Кто из вас был в Москве?

Шура поднимает руку:

— Я была в Москве целый день!

— Я был!

— Я очень хотела быть в Москве, — говорит Саида, — но мы летели на самом быстром самолёте, на самом большом самолёте и пролетели мимо Москвы.

Софья Сергеевна достаёт указкой почти до верхнего края большой карты.

— Здесь, — говорит она, — где строится наш город, были непроходимые леса.

— Здесь, — из-за парты встаёт мальчик, — во время войны были партизаны... Мой дедушка был партизан...

Софья Сергеевна опускает указку.

Но мальчик больше ничего не рассказывает.

Шура могла бы рассказать про лес: она была с папой в лесу. Она могла бы рассказать про дзот...

— А мой дедушка, — шепчет Саида, подталкивая Шуру локтем, — мой дедушка... у него есть орден!.. Ага! Не веришь? Он самый лучший рабочий! Мой дедушка!

— Вы приехали сюда из разных мест нашей страны, — говорит Софья Сергеевна. — Я тоже приехала издалека, издалека... — повторяет она, будто что-то припоминая.

«Она не получила телеграммы. Если бы она получила хорошую телеграмму, — думает Шура, — она бы надела свою сиреневую кофточку. Она была бы радостная, как в тот день, когда мы познакомились».

«Вот наш дом! Мы чудесно устроились!» — вспоминает Шура.

— Я приехала из старинного русского города Орла, — продолжает Софья Сергеевна.

«Обыкновенный город чернозёмной полосы...» — рассказывал ей Басов.

— Город Орёл — старый город. У него славная история... У нас там, — говорит Софья Сергеевна, — изумительные окрестности: поля, перелески. В бывшей Орловской губернии родился и рос писатель Тургенев. Вы, наверное, читали его повесть «Бежин луг»?

— Какой луг? — шепчет Саида.

Неужели ей придётся подсказывать?

— Шура Касаткина! Расскажи нам про свой край, — просит Софья Сергеевна. — Расскажи, откуда ты приехала и что в том крае самое-самое примечательное.

Шура встаёт. Она держится за парту...

*

В классе нет стен... Только солнце, солнце и ветер.

Ветер пахнет полынью. Он прилетел с гор, из долины Енышары.

Шура вдыхает его глубже, глубже — она не в классе, она стоит на берегу. Камни на берегу накалённые, жаркие...

— Так что же в том крае самое примечательное? — спрашивает Софья Сергеевна.

Шура слышит глухой рокот. Он ближе, ближе. Вот поднялась волна, ударилась о камень и, оставив на берегу пенистый чуб, уползла обратно.

— Море! — отвечает Шура. — Море — самое примечательное!!!

*

Вот и кончился первый школьный день.

«Придёшь из школы, сделай уроки и беги гулять», — говорил папа, собираясь утром на работу.

Шура пришла домой, сделала уроки... Она стоит у окна, за окном дождь.

Где здесь гулять, в этом городе?

Вокруг одинаковые дома, пыльная дорога, по ней спешат машины.

Шура стоит перед окном, смотрит, как льёт дождь, а видит ясное небо, склон горы. На склоне — старая миндальная роща. Если бы Шура по-прежнему жила на морском берегу, разве после уроков она бы отправилась домой? Никогда!

Мчится ватага ребят по тропе, и Шура вместе со всеми.

Миндаль уже созрел, ядрышки у него полные. Стёпка, наверное, только ими и питается.

Шура слышит, как её кто-то нагоняет. «Не обернусь, ни за что не обернусь», — думает она и бежит ещё быстрее. Пусть Гера её догоняет.

А это и не Гера совсем, это Стёпка.

— Сторонись! Сторонись! — кричит Стёпка.

Стёпка пылит босыми пятками.

Шура посторонилась, и Стёпка промчался вихрем. Он уже далеко. А за Шуриной спиной снова шаги — ближе, ближе.

— Подожди, Шура, подожди! Ты что, не слышишь?

Это Гера.

— Ты во что будешь собирать миндаль? — спрашивает он уже на бегу. — Я в карманы...

У Шуры нет карманов ни на форменном платье, ни на переднике.

— Я вырою ямку, — смеётся Шура. — Помнишь, Буратино в «Золотом ключике» вырыл ямку! Фекс! Пекс! Фекс! Чур, моё! — кричит Шура. — Фекс! Пекс! Фекс!

Она опускается на колени перед щедрым миндальным деревом.

Под деревом, приоткрыв бурые шкурки, лежит спелый миндаль.

— Чур, моё!

Шура собирает миндаль прямо в портфель, а Гера стоит и мнёт фуражку.

— Выдумала тоже какие-то «фекс, пекс, фекс»!

— Гера, давай собирать вместе, давай собирать в твою фуражку, — говорит Шура.

Всё исчезло: и солнечное небо, и миндальная роща, и Гера... Дождь барабанит по стёклам.

Кто-то стучит в дверь.

— Это я, — говорит Саида, стряхивая мокрый зонт.

— Как ты меня нашла? — удивляется Шура.

— Зачем — нашла? Я делала уроки — ты стоишь. Я обедала — ты стоишь. Ты на меня смотрела? — спрашивает Саида. — Я тебе махала в окно.

— Нет, — отвечает Шура, — я не видала тебя.

— Опять шутишь, да? Идём скорее к нам пить чай. Тебя зовёт моя мама. Только надо надевать пальто. У тебя есть зонт?

Шура и Саида перебираются через дорогу под одним зонтиком.

Мама Саиды открывает им дверь:

— Здравствуй, Шура! Салам!

Она усаживает девочек за стол и наливает в широкие цветные чашки душистый чай.

Где же у чашек ручки?

Это не чашки, это пиалы.

— Тебе мама налила в самую большую. Это дедушкина пиала, — объясняет Саида. — Ешь халву, пожалуйста.

Ну и чай, ну и халва!

После чая Шура и Саида наряжали куклу Гюль-Гюль. Она красавица: открывает глаза, закрывает глаза.

— Гюль-Гюль живёт пять лет. Ни разу не разбилась, — говорит Саида. — Давай ей шить наряд.

Мама Саиды дала им большой лоскут настоящего шёлка, отрезала от старого сюзане.

— Его расшивала моя бабушка, — сказала она. — Видишь, какой узор? Потом моя мать сшила себе из него платье. Хорошее платье. Когда я вышла замуж, из платья мне сшили халат. А теперь наряжайте свою Гюль-Гюль. Я пойду в магазин.

Недолго думая Саида схватила ножницы:

— Давай сошьём сарафан!

Бывшее сюзане сохранило переливы золотистой радуги. Шура смотрела, как Саида кромсает мягкую ткань.

— Не так, не так! Что ты делаешь?

— Почему не так? — У Саиды сверкнули глаза. — Сейчас вырежем дырку. Сюда проденется голова... Очень будет хороший сарафан.

На полу рос ворох золотых лоскутков.

Сарафан не получился. Ничего, будет фартук. Звяк, звяк!.. Саида не выпускала из рук ножницы...

— Я пойду домой, — сказала Шура. — Я с тобой не вожусь.

— Что ты говоришь, почему? — Саида перестала кроить.

Шура уже стояла в передней и надевала пальто.

— Возьми, пожалуйста! — Саида чуть не плакала. — Я не могу «не вожусь»! Режь, пожалуйста...

Теперь остатки сюзане были в Шуриной власти. Мир был восстановлен, и кроткая Саида подавала Шуре то нитки, то напёрсток, то иголку...

Конечно, ещё немного, и у Гюль-Гюль был бы только воротник к платью. А теперь она получит сарафан и кофточку.

— А вот из этих кусочков мы смастерим ей шляпу, — сказала Шура.

— Кто тебя учил?

Шура промолчала. У неё тоже была кукла. Она не взяла её с собою. Она подарила её Мухе: «Возьми, играй...» Шурину куклу звали Маруся. Они вместе с мамой шили кукле приданое. На куклиных платьях были настоящие пуговки, на рубашечках кружева, даже носовые платочки были вышитые.

«Ой! Тебе не жалко, Шурочка?» — спрашивала Муха.

«Бери, бери. Не жалко».

Шура бы отдала сто кукол. Зачем они ей? Она теперь не будет играть.

Вспоминая Марусю, Шура пришивала на сарафане оборочки.

— Пойдёшь с Гюль-Гюль гулять, неси её вот так, — показывала она Саиде, — а то сомнёшь.

Когда Шура уходила домой, она пообещала принести для Гюль-Гюль бусы из морских ракушек.

Уже вечер. Где же Шура? На столе её учебники, тетради; задачки она сделала правильно.

Алексей Иванович в первый школьный день волновался, наверное, больше, чем его дочь. Понравится ли ей школа? С кем она подружится? А если её кто-нибудь обидит? Жалко, что Басов с нею не в одном классе... Уже восемь, а Шуры всё нет.

— Придёт. Куда она денется? — сказала соседка, когда Алексей Иванович уже в который раз ставил разогревать ужин.

Доча! Доча! Алексей Иванович взглянул на часы. И наконец услыхал. Вот она. Скачет со ступеньки на ступеньку по лестнице.

*

— Где же ты, доча, была?

Алексей Иванович не узнаёт своей Шурки: раскраснелась, глаза весёлые. Недаром со ступеньки на ступеньку — прыг-скок, прыг-скок...

— Где ты была?

— Я? — Шура смотрит на часы. — Я опоздала. Ты сердишься?

Шура рассказывает про Саиду, про Гюль-Гюль.

— Мы играли! И я забыла, который час...

Алексей Иванович слушает её, не перебивает.

Если бы Шура знала, как папа рад! Как он раньше мучился, когда приходил домой и Шура встречала его молча в тёмной комнате! Он боялся тогда её спросить: о чём она думает?

Алексей Иванович прошёл бы тысячу вёрст по знойным пескам, перебрался бы через пропасть, чтобы Гюль-Гюль обрадовала его дочь... «Мы играли...» Как он этого ждал!

— Ты позови Саиду к нам, — говорит Алексей Иванович. — Познакомь нас.

— Обязательно, — отвечает Шура, — обязательно позову.

Шура почистила зубы, умылась и спросила:

— Папа, можно я возьму большую коробку, в которой мы везли абрикосы? Это будет для куклы дом.

*

Давно ли Шура лежала на песке, на тёплом берегу, собиралась слетать в далёкий город на облаке и поскорее вернуться обратно, а теперь она в нём живёт, ходит в школу, по вечерам ждёт папу с работы.

Папа приходит, когда уже темно. Шура зажигает все лампы — пусть будет похоже, будто в дом заглянуло солнце. Солнце теперь совсем не показывается. Небо покрыто плотными серыми тучами. Ветер сорвал с деревьев последние листья, и они стоят, будто нарисованные чёрным карандашом. Лужи на земле стали стеклянными и колются под ногой на мелкие осколочки.

— Недолго осень протянется, — говорит папа. — В следующий выходной идём покупать лыжи.

— Кому?

— Тебе, дочь. С палкой я не ходок на лыжах, а ты побежишь!

Папа достаёт коробочку с черноморским табаком и набивает трубку. Жора подарил ему свою обкуренную, чтобы не забывал.

— Чудак Жора! Как его можно забыть? — Папа раскурил трубку. — Раньше мы не расставались с лыжами — все военные зимы на лыжах, так и звали их «вездеходы».

— Может, я не научусь, — сказала Шура.

Но папа даже слушать её не захотел:

— Как это — не научишься? Мама тоже не сразу с ними справилась, а потом отлично бегала.

Папа вспоминает о маме вслух. После той ночи, когда они прочли с Шурой папино письмо, он всё чаще и чаще говорит о маме.

— Мама была способная, — говорит Шура. — Помнишь, как она плавала?

И они вместе видят сверкающую морскую синь, а в ней далеко-далеко мамину белую шапочку.

*

Алексей Иванович выбирал лыжи со знанием дела.

Прищурив глаз, он держал лыжу на вытянутых руках и разглядывал её с пристрастием. Сравнивал с другой, поглаживал ладонью. Басов — он, конечно, присутствовал при такой важной покупке — даже примерил лыжи и сам затянул крепления.

— Ну как? — спросил его Алексей Иванович. Басов пошаркал лыжами и сказал:

— Мировые!

Наконец лыжи перевязали бечёвкой. Басов водрузил их на плечо — он не доверил Шуре даже лыжных палок.

Около магазина им повстречался Вася. Он катил перед собою колясочку, в которой ехали санки.

— Видал, какую я придумал реконструкцию? Колёса — напрочь! А фаэтон — на полозья! Одобряете? Здесь зимой на колесиках не разъедешься. А мы с Настенькой наследника ждём...

Вася укрепил саночки и покатил свой фаэтон дальше.

— Они просто с ума сошли, — сказал Басов. — Всё покупают, покупают — одеяльца всякие, ванночки. Представляете, Василий уже мастерит манеж. Он, наверное, думает, что дети как родятся, так сразу начинают ходить!

— Конечно, не сразу, — согласился Шурин папа. — Но некоторые... — Он взглянул на свою дочь.

Шура улыбается: «некоторые» — это она. Ей не было года, когда она удивила своих родителей.

*

Мама с папой подвязывали «чаус» — старую виноградную лозу, которая пустила свежие побеги и старалась уцепиться за крышу. Мама стояла на стремянке, а папа её поддерживал. И вдруг на крыльце появилась их дочь. Она спокойно встала в дверях и, засунув палец в рот, молча наблюдала за их работой.

— Я чуть не грохнулась! — рассказывала мама. — Всё ползала, ползала, а тут пришла совершенно самостоятельно!

Жора, конечно, предложил отпраздновать такое событие и притащил торт, на котором, по его заказу, было написано ярким малиновым кремом: «Первый шаг — начало пути!»

Шуре дали тогда цукат, который изображал знак восклицания.

*

— Вот как у нас на лыжах пойдёт дело — это пока неизвестно, — сказал Алексей Иванович.

Шура шла впереди Басова, не оглядываясь, в своей пушистой шапочке и блестящих ботах.

— Я буду её учить, — сказал Басов. — Вы знаете, я могу пройти пять километров безо всякой остановки. Мы... — Он молча переложил лыжи на другое плечо.

Он хотел сказать: «Мы с моим отцом». Шура поняла и выручила его:

— А ты можешь один скатиться с горы?

— Могу, — ответил Басов, — только не с очень высокой!

Если бы Шура спросила: «А ты можешь на лыжах летать?» — Басов пообещал бы ей полететь. Он бы всё-всё ей пообещал.

«Ишь ты какой кавалер...» — думал Алексей Иванович. То-то Шура всё «Басов да Басов», а с Саидой, видно, у неё не всё ладится.

— Ты с Саидой играла в куклы? — спросил Басов.

— Играла, — ответила Шура.

Она ждала, что Басов начнёт её дразнить: «Куколка! Матрёшечка!» Но он промолчал.

Шура через некоторое время изменила куклам: поиграла, и хватит. А Басов ликовал. И снова притаскивал вечерами к Касаткиным шахматную доску.

Теперь, как только выпадет снег, он будет учить Шуру бегать на лыжах. Сначала на близкие расстояния, а потом всё дальше и дальше!

Вечером Шура подошла к окну. Вокруг фонаря, который горит перед их домом, крутились белые толкунчики. Таких толкунчиков она никогда не видала. Их становилось всё больше и больше.

— Папа! — закричала Шура. — Ты смотри, что делается!

— Ну вот, — сказал Алексей Иванович, — как угадали с лыжами.

Снег, снег... Будто миндаль цветёт — чёрные деревья стали белыми, розовыми. Снег повсюду: на крышах домов, на автобусах, под ногами. Пушистый, лёгкий.

Город в снегу стал похож на огромное облако.

На другой день солнце выглянуло на него поглядеть. Снег не исчез, не растаял. С каждым днём его становилось всё больше…

*

Вот уже второй месяц зима. У Шуры не только лыжи, на которых она довольно прилично бегает, у неё есть коньки, шуба, даже валенки! На каток она ходит с Басовым.

Шура ещё не совсем уверенно стоит на коньках.

— Ты глубоко режешь лёд. Это затрудняет скольжение, — говорит Басов. — В каникулы я научу тебя фигуре «Ласточка».

— А Саиду?

Саида тоже ходит на каток, но Басов не желает её учить фигуре «Ласточка».

А Саида не унывает:

— Будут каникулы, я сама натренируюсь. Я покажу ему «Ласточку»! Подумаешь — джигит в очках!

Каникулы уже скоро.

Шура идёт по Звёздной площади, размахивает сумкой: хорошо, что в ней нет бутылок с молоком.

Посредине Звёздной площади — ёлка до самого кеба! Её украшают к празднику.

— Хороша!

Это Вася задрал голову и тоже любуется.

— Ты когда-нибудь такую видала?

— Нет, у нас такой не было, — отвечает Шура.

— То-то! — Вася хлопает рукавицами и идёт вокруг ёлки козырем:

Ах деньки да деньки

Детства золотого!

Детства золотого,

Детства дорогого!

Шапка у него набекрень, он притоптывает по снежку и вдруг, взглянув на часы, кричит проходящему мимо автобусу:

— Друг! Останови! На смену опаздываю!!!

Укатил вместе с Васей автобус...

«Сейчас приду домой, сделаю уроки, побегу на каток», — думает Шура, а сама стоит на площади, смотрит, как украшают ёлку: вешают гирлянды, шары, каждый шар больше футбольного мяча!

Вот бы Стёпку сюда! Вот бы разинул рот!

*

На столе — блестящий цветной ворох. Шура с мамой и Стёпкой клеят хлопушки.

— В одной из них будет сюрприз, — говорит мама.

— В какой?

У Стёпки сверкают глаза.

— Ты мне скажи, я её примечу!

— Ишь ты! — смеётся мама. — Это секрет...

Озадаченный Стёпка сопит.

— А чего в ней будет?

— Степан!

Степан замолкает. Он обмакивает кисточку в клей, он очень старается.

Почему его мамка не клеит хлопушки с сюрпризом?

— Когда я была маленькая, — рассказывает мама, — мы все игрушки делали всегда сами. Что интересного — пойти в магазин, накупить стеклянных шаров...

Шура не соглашается:

— Шары очень красивые!

Мама продолжает что-то мастерить. Ножницы — звяк-звяк!.. Готово!

— Ослик! Ослик!

Ослик впряжён в повозку.

— Мине? — спрашивает Степан.

— Тебе, — говорит мама. — Бери!

Мама перед Новым годом привозила из рейса ёлку. Ёлку сажали в цветочный горшок.

*

Уже сумерки. По небу кто-то будто провёл огромной кистью: тёмно-серой, лиловой, свинцовой краской нарисовал величавые снежные облака.

Летит снег над городом.

«Если собрать всю силу воли, стоять, не шевелиться и считать до трёх тысяч, то превратишься в снежного человека, — говорил Басов. — И тогда можешь загадать любое желание».

Шура стоит не шевелясь. А снег летит, кружится.

— Раз, два... сто... четыреста...

Шура забыла о том, что она спешила на каток. Она далеко — в доме у тёплого моря, где они все вместе — папа, мама и она — встречают Новый год. Жору не ждут — он далеко в горах. Но он появился усталый, с охапкой дрока.

*

Бьёт двенадцать. Они все сидят за столом. На столе — бутылка шампанского.

«Сухое», — читает на этикетке Шура.

— Сегодня наш день, наш год! Мы все вместе! — говорит мама.

На столе среди больших бокалов — Шурина чашка. Значит, ей тоже дадут шампанского.

— Воробьиную долю, — смеётся папа. — Нос окунёшь, и хватит.

— И хватит, — подтверждает мама.

Только Жора молчит. Он бы... разрешил Шурке шампанского сколько угодно, пожалуйста...

— Дядя Жора, показать тебе табель?

Шура ещё надеется на новогодний подарок.

— Тащи!

Георгий Николаевич надевает очки.

— Давай поглядим... Почему тройка по пению?

— У меня нет слуха, — отвечает Шура.

Жора сражён:

— Как так?

— Не верь, не верь! — Папа выдаёт свою дочь. — Это в школе она не желает петь, а дома горланит вовсю.

— Представляешь, она стесняется, жеманится, — объясняет мама. — У них теперь принято: этого я не могу, этого я не желаю.

— А вот это? — Жора достаёт футляр.

Шура прижимает к уху часики:

— Они настоящие, Жорочка?!

Часики идут. У них есть даже секундная стрелка.

— Жорочка, спасибо!

— Зачем? — спрашивает мама. — Ей ещё рано иметь часы...

— Мамочка! У всех, у всех...

Мама смотрит на свои часы.

— Мало ли, что у всех... рано...

— Мамочка! — горестно звучит мольба.

— Хорошо! Они будут твои. Ты их получишь, когда перейдёшь в седьмой класс, — говорит мама.

Часы и теперь лежат в том самом футляре, в котором их принёс Жора. Шура их наденет только тогда, когда перейдёт в седьмой. «Мне тогда будет тринадцать лет».

Потом четырнадцать, потом пятнадцать, потом...

*

Из репродуктора на Звёздной площади вырывается марш.

По площади идёт Басов.

Шура его не видит, у неё закрыты глаза.

Басов ведёт на поводке лохматого пса:

— К ноге, Лорд, к ноге!

— Девятьсот... девятьсот девяносто... тысяча... — считает Шура, не открывая глаз.

Даже губы не шевелятся — так замёрзла.

— Тысяча сто... тысяча двести...

Если пошевелиться, то снег осыплется, и всё пропало... Зря считала до тысячи пятисот! Надо собрать всю силу воли.

— Тысяча пятьсот пятьдесят пять...

Басов идёт не один. С ним Софья Сергеевна и незнакомый человек, с бородой, в башлыке.

Незнакомец тащит чемодан.

Басовы смеются и говорят сразу все вместе в три голоса.

— Лорд, к ноге! — командует Басов.

Басовы пересекли площадь. Они даже не остановились, не рассмотрели ёлку.

А на ёлке зажглись огни, зелёные, красные, жёлтые. И снег полетел — красный, жёлтый, зелёный.

Около ёлки стоит снежный человек. В руках у него авоська. Его тоже не видали Басовы.

А снежный человек досчитал до трёх тысяч, стряхнул снег и пошёл через сугробы.

*

Шура несёт домой хлеб, молоко. К чаю купила вкусненького. Зашла на почту, купила открытки.

Самую красивую она пошлёт Натану Семёновичу и Фриде Эдуардовне. Самая красивая — с Московским Кремлём! Мимо этой башни они проходили с Фридой Эдуардовной.

«Натан, — скажет Фрида, получив открытку, — Натан, я, кажется, зря купила билет на ёлку в Колонный зал...»

Вот эта тоже красивая открытка: на ней розы тёмные, бархатные — «Юнона» или «Южная ночь»? Эту можно послать Гере. Напишу только одну строчку: «С Новым годом! Шура». И всё. Он не прислал письма, а я напишу. Ещё напишу в школу. Вожатая Рита прочтёт ребятам письмо вслух: «Внимание! Письмо от Касаткиной!» Стёпке пошлю смешную. Заяц везёт лису на санках. Лиса хитрая-прехитрая, а заяц немножко похож на Басова. Под Новый год надо загадать желание, говорит Басов. Он даже сознался: если моё желание исполнится, я просто, наверное, обалдею от радости.

— У тебя есть под Новый год желание? — спросила Шура у своего папы.

Алексей Иванович задумался.

О чём он подумал? Шура исполнила бы все-все его желания — даже самые трудные.

...Снег посыпал такой, что прохожий не видит прохожего. А Шура шагает не останавливаясь. Не зря она сосчитала до трёх тысяч.

Надо повернуться к ветру спиной, постоять, а потом опять идти. Шура поднимает воротник.

«У-у-у! — запевает ветер. — У-у-у!» — и начинает швыряться снегом.

— Девочка! Девочка! Давай руку. Вот так...

По дороге идёт цепочка. Как в сказке «Синяя птица».

Вот и Шурин дом.

— Папа!

— Замёрзла? — спрашивает Алексей Иванович.

— Ничуточки!

Алексей Иванович с трудом открывает входную дверь.

— В такую погоду надо сидеть дома, доча, — говорит он. — Где ты была?

Он берёт из её окоченевших рук авоську. Варежку она потеряла.

— Я была на площади. Там ёлка!

Папа отряхивает с её шубки снег. Шура стучит валенками нога об ногу.

— Зачем ты меня встречал? Я бы прекрасно дошла сама.

Вслед за папой Шура поднимается по лестнице. Папа идёт не спеша, переводя дыхание.

— Когда я пошла за хлебом, была чудная-пречудная погода...

Папа молча поворачивает ключ.

Что это? На их вешалке — шинель, фуражка с крабом!

— Наконец-то! — Голос такой свой, такой знакомый.

— Жора!

Сильные руки подхватили Шуру, подняли как маленькую. Жёсткий китель, в который она уткнулась носом, пахнет чуть-чуть полынью, солёной хамсой.

— Как живёте, муравьи?

— Хорошо!

А за окном снег, такой снег, что не видно городских огней, и ветер гудит, как сто кораблей у морского причала.

— Хорошо! Хорошо живём! — повторяет Шура. — Слышишь, какой буран?