Вход   Регистрация   Забыли пароль?
НЕИЗВЕСТНАЯ
ЖЕНСКАЯ
БИБЛИОТЕКА


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


Назад
Помолвка

© Светлая Каролина 1863

Она идет по меже из одной деревни в другую. Можно бы, конечно, на тропинку свернуть, все поближе будет, но тропинка песчаная — если девушка такой тропинкой часто ходить станет, быть ей за вдовцом. Нет, только бы не вдовец! Говорят, стоит ему молодую жену за руку взять, как позади встает покойница и грозит костлявым пальцем. Ой! Подумаешь об этом — и сразу мурашки по спине пробегут.

Она осторожно несет что-то в белом платке, из платка красный уголок выглядывает. Глянет на уголок — улыбнется, еще глянет — вздохнет; и плакать и смеяться охота. Ах, ручеек ты мой светлый, что с гор спешишь, а тут, среди цветов, журчишь да пузыришься, тебе-то хорошо! Кому еще на свете так повезет: никто тебе не помеха, ни к чему тебя не принуждают, бежишь весело, куда только пожелаешь, всюду тебе рады, и никаких решительно у тебя забот. Разве можешь ты понять, каково девушке из бедной семьи; завтра Цилка должна быть подружкой на свадьбе вместе с первым парнем в округе, а нынче ей поручено снести ему завернутый в белый платок розмарин, перевязанный красной и синей лентами, и от имени невесты и жениха попросить его непременно явиться к венчанию с розмариновым букетиком в петлице и новым платком в левом кармане сюртука.

Вот она останавливается и размышляет — удастся ли ее миссия, как к делу подойти, что сказать? Ох, не легкое поручение дала ей невеста. Перед столяровым Гавелом и парни-то робеют; при нем следят за каждым своим шагом, за каждым словом! Все, сколько их в Ештеде ни на есть, с оглядкой на него наряжаются: что он наденет, то и они. Самый богатый крестьянин с радостью отдаст за него дочь. Хоть у Гавела хозяйства-то одна хата, зато долгов грошика нету, и отец еще весной, когда померла столяриха, все на Гавела записал. Полоска поля у него сразу за домом, все из окна видать, а за полем — недурной лесок. Ремеслу столяра Гавел обучался в городе, заказов у него — только поворачивайся. Жениться хоть сейчас может.

Но главное — голова у парня светлая. Гавел читает все газеты, ездит на разные собрания, и всегда верхом, — правда, так, чтобы отец не дознался. Отец ругаться бы стал: это, дескать, господам пристало, а ремесленнику ни к чему, только зависть у людей возбуждать. Но Гавел считает себя гражданином и уверен, что ему это вполне подходит. Все люди равны, говорит он, будь то князь или батрак, но не мешает отцу поворчать вволю. Старому столяру не полагается знать также, что стоит его сыну попасть в трактир, где получают газеты, в которых против простого народа написано, как он тут же вытаскивает из жилетного кармана огрызок карандаша и крупными буквами пишет на газете: «Кишка у вас тонка с нами справиться, гром и молния!» Старый напугался бы, как бы чего не вышло, а молодой — словно лев, никого не боится, за доброе дело готов сражаться с целым светом, хотя вообще-то и мухи не обидит.

Если едут куда-нибудь погулять, Гавел всегда сам делает флаги. И в других деревнях парни праздники с флагами празднуют, но куда им с их тряпками! Болтаются, словно фартуки, на палках; и краски-то приличной подобрать не могут, да и не полощется такой флажок на ветру, никнет. Только флаг Гавела всегда издалека видно и слышно, как он трепещет над головами, словно в сильный ветер, и всегда на нем что-нибудь такое хорошее написано — «Слава труду!», или «Не поддадимся!», или «Виват нашей чешской родине!» Слезы на глаза навертываются, как прочтешь такие слова да другому пересказывать станешь.

Любая девушка заробела бы, доведись ей передать Гавелу розмарин и приглашение на свадьбу, даже Марьянка, управляющего дочка, даже экономова Андулка; где же набраться смелости Цилке, дочери простого могильщика, которую девушки в грош не ставят, а парни хоть и потанцевать пригласят и выпить в ее честь не прочь, но всерьез ее не принимают — ведь родители ей и макового зернышка в приданое дать не могут.

Она снова вздыхает, и слезинка падает на белый платок. Ах, эта нищета, и ничто ее не берет, слишком уж глубокие корни запустила в мире — так по крайней мере говорит отец.

Но Верунка Адамова не хочет другой подружки — только Цилку. Выросли они как две сестрички, вместе в школу ходили, единого дня одна без другой прожить не могут. Пока Гонзик с Верункой гуляли, Верунка все твердила: «Послушай, Цилка, если из этой тучки дождик пойдет, ты Гонзика к алтарю поведешь, ты, никто другой». И вот теперь она доказала, что слов на ветер не бросает, что Цилка для нее милей всех. Вчера к вечеру влетела к Цилке в каморку, запыхалась, раскраснелась вся.

— Поверишь ли, — говорит, а сама так торопится, что и присесть не хочет, — нас с Гонзиком послезавтра венчают! Дедушка у него вдруг слабнуть стал, слег, бедняга, и сам говорит, что, уж верно, на ноги не встанет. И пока он не отошел еще в мир иной, ничего, дескать, больше не хочет, только нас мужем и женой видеть. Священник уже согласился: завтра все три оглашения сразу совершит, вот оно как! Портной клянется к послезавтрему, к утру, свадебное платье дошить; не пообещай он этого, пришлось бы тебе продать мне свое платье — то новое, в красную полоску, ненадеванное. Ты отдала бы мне его, верно? Понимаешь ведь, что мне до самой смерти ничего хорошего не увидеть, пойди я венчаться в ношеном платье. Мы с Гонзиком завтра за фатой да туфлями в город поедем, придется уж тебе вместо меня к Гавелу сходить. Низкий поклон ему передай, вот для него розмарин и платок белый, новый. Попроси хорошенько, чтобы он, как лучший Гонзиков приятель, обязательно дружкой был. Ясное дело, ты не хуже меня все уладишь. А сама подружкой пойдешь, готовься.

Выпалила она все это и дальше помчалась, словно за ней гонятся, а Цилка сидит без движения и все в толк взять не может — она, она должна идти с Гавелом подружкой?! Цилка прижимает руки к груди, а сердце колотится там, будто молот стучит. Ах, это сердце, кто образумит его!

Лучше не думать, как все получится, а то голова вовсе кругом пойдет. Недаром умные люди говорят, что мысли среди бела дня человека с пути сбить могут, как блуждающие огоньки ночью. Тут шутки плохи.

Она озирается кругом — хороший денек выдался! Воздух такой ясный, что край света виден, а теплый — будто май на дворе. Да и вообще сегодня как в мае: куда ни глянь, все еще в цвету. Этот вчерашний дождик — как шелковый, после него все опять расцвело и зазеленело. Над грядою камней по меже краснеет верба, синеет вика, на распаханной земле горят сурепка и зверобой, возле воды незабудки раскрывают сотни своих голубых глаз, в каждом — кусочек неба. Никак не скажешь, что сегодня уже второй праздник богородицы. Вчера хозяйка с соседнего надела заявила батракам: «Хватит по два раза в день обедать — вон уже дикие гуси летят». Еще немного, и девушки станут на посиделки собираться, овес-то на горах как золото. Но пташки продолжают играть, будто зима еще бог весть где, за горами, они взлетают над кустарником, словно пчелы роятся; целые тучи мушек вьются на солнечном свету, в траве — сотни жучков, каждый другого цвета. Сколько у господа слуг разных, и всех-то он кормит, день за днем, час за часом, никого не позабудет. Как безграничны разум его и любовь, обнимающие целый мир!

Она снова стоит и размышляет, потом вдруг, вскрикнув, отскакивает: что-то по ноге скользнуло. Либо змейка, либо ящерица, одно из двух. Сверкнуло золотом и пропало в траве. Ну, обождите, чудища, обождите, хватит уж вам людей пугать! Сегодня дева Мария всех гадов в землю замыкает; теперь до весны ни змеи, ни гусеницы, ни осы, ни жабы власти над человеком больше иметь не будут. Только в первый свой праздник, весной, она снова отомкнет им землю, чтобы они могли заняться тем, для чего на свет сотворены. Как раз вчера вечером мать долго рассказывала, что все живое создано либо радовать людей, либо вредить им, и удивлялась: вот ведь, еще сегодня надо быть настороже, когда по какой-нибудь рощице идешь, а уже завтра и в лесу и на лугу, повсюду можно смело ногу ставить.

Хорошо матери, она все знает, во всем разобраться может, кто с ней сравнится! Гавелу все ученое известно, ей — все, что от природы идет. Ах, кабы она могла сегодня на один-единственный часок одолжить дочке свои познания! Жаль, но это невозможно — нельзя взять разум взаймы, надо в тот день на свет появиться, когда господь его раздает. Мать родилась на пасху, а такие люди обладают даром предвидения, равно как и те, кто на рождество народился. Будь Цилка мудрой, как мать, ей бы нечего было тревожиться за исход своей миссий; она твердо знала бы, что не зацепится за порог, не ударится лбом о притолоку, когда дверь открывать будет, не запнется, когда говорить станет. Надо крепиться, крепиться изо всех сил и одно помнить: ты же еще ни разу не слышала, чтобы Гавел высмеивал кого-нибудь или дурачил, как другие парни. Все говорят, что не гордый он и не коварный.

Ах, да разве только в гордости или коварстве дело, главное — сердце у него изо всех самое доброе, а людей-то на свете неисчислимое множество. Стоит могильщику зайти в воскресенье, перед обедней, в трактир на кружку пива, Гавел сразу его к себе подзовет, рядом усадит и угостит, как бы тот ни отказывался, уверяя, что он не какой-нибудь втируша, который только и ждет, чтобы хлебнуть на чужой счет. Отец ее очень хвалит Гавела и при этом добавляет с горечью, что другие парни, позажиточнее, и с места не сдвинутся, — ведь для них он всего-навсего могильщик. Никто, решительно никто не замечает доброго старого отца Цилки, кроме Гавела. Конечно, отец не богач, не барин, а нынче только денежным да именитым людям почет оказывается. Но кто бы работать стал, если бы каждый великим был или барином? Без богачей еще обойтись можно, а вот без работящих рук — никак. Словно позабыли все, что каждый земле будет предан — а что, если не окажется желающих добровольно приготовить человеку его последнее пристанище? Отец мог бы и не быть могильщиком, сам захотел. Его двоюродный брат, торговец, охотно брал его с собой в Саксонию за гусями. Но отец увидел, что коли прибыльно торговать хочешь, надо волей-неволей кого-нибудь обманывать, и это так ему не понравилось, что он оставил торговое дело. Как раз в это время умер старый могильщик, вот отец и решил, что лучше исполнять одну из христианских заповедей и погребать мертвых, пусть придется жить впроголодь, чем гоняться за деньгами — душе-то от них никакого проку, даже при большом богатстве. А какой христианин о спасении своей души не думает?

Как же Цилке не питать к Гавелу добрых чувств, если он единственный видит в отце человека достойного и открыто его уважает? А с чего бы еще ему так ласково с отцом обходиться? Если б только она могла отблагодарить Гавела и тоже что-нибудь хорошее для него сделать! Она думает об этом день и ночь, но ничего придумать не может. Он счастлив, все хорошо к нему относятся, и любая девушка, которую он полюбит, побежит за него замуж — девушки так и льнут к нему со всех сторон. Ему и желать нечего больше того, что он уже имеет; чем же отблагодарить его?

Бывает, Цилка так долго над всем этим думает, так тоскует, что слезы на глаза то и дело навертываются. Приходится забежать в укромный уголок и там как следует выплакаться. Иногда ей даже хочется, чтобы с Гавелом приключилась какая-нибудь беда и он потерял бы все, чем владеет, и всех друзей тоже, — вот когда она не побоялась бы подбежать к нему, и посылать не пришлось бы, и предложила бы ему все, что имеет, всем, чем только можно, ему помогла бы, нанялась бы куда-нибудь работать — пусть знает, что есть еще на свете благодарные души. Заболей он вдруг очень опасной и заразной болезнью, все стали бы избегать его и покинули, только она не отошла бы от него, ухаживала бы как за маленьким ребенком, даже если бы знала заранее, что ее ждет смерть. Но не успевает она всего этого до конца додумать, как уже дрожит и боится, чтобы ее грешные и богопротивные пожелания не сбылись... Нет, нет, боже сохрани, пусть лучше Гавел знает о ней только то, что она существует на свете! Целую ночь потом молится она в тоске и страхе, чтобы с Гавелом не случилось ничего дурного.

Вот и сегодня ночью: то к одной крайности метнется, то к другой — да что вспоминать! Прежде чем лечь, подошла к окну. Было безветренно и ясно, а звездочек на небе — словно пылью посыпано. Ни один листик в саду не шелохнется, только изредка яблоко с дерева упадет. Как любила она, бывало, взглянуть в глаза тихой ночи! А нынче отошла от окна и бросилась на кровать, словно ей до целого света и до красоты его вовсе и дела нет. И не спать тяжко, а спать — и того хуже. Жуки стены точат, мыши грызут что-то, голуби воркуют под крышей, а мысли покоя не дают: взбудоражились, спутались в голове, и было Цилке так плохо, так плохо! Пожелай она записать все, о чем в ту долгую ночь передумала — не один, а десяток календарей потребовалось бы. Зато и совестно же ей теперь на солнышко глядеть! Еще слава богу наши мысли у нас на лбу не отпечатываются, а то она не могла бы сегодня никому показаться, а уж Гавелу — ни в коем случае.

Утром, когда вставали, заботливая мать остановила ее вопросом:

— Что с тобой, девонька? Глаза ровно пахтаньем налиты, да и бледная — словно мак увядший.

— Ничего, что мне станется, — уклонилась от ответа Цилка.

Да разве мать проведешь! Порежь Цилка палец, мать быстрее боль почувствует, чем она сама. И чтобы мать снова выпытывать не начала, Цилка схватила коромысло с ведрами и бегом к омуту за водой. Нагнулась воды зачерпнуть и заметила вдруг, что кто-то весело бегает возле кучи камней, среди кустов шиповника. Пригляделась — ласочка, рыжая как лисичка. Увидела Цилку, присела на задние лапки и уставилась на нее, словно сказать что-то хочет. Цилке от ласочки тоже глаз не отвести, так и глядели друг на друга, пока мать не крикнула из горницы — куда это Цилка с водой подевалась? Рассказала дочка, почему замешкалась, а мать радостно всплеснула руками: «К какому дому красная ласочка прибежит, там вскоре и счастье объявится, уж это точно. Она на тебя посмотрела, значит тебя счастье ждет! Недаром же люди говорят: после туманного утра — ясный день. Невеселая у тебя молодость в доме родителей-бедняков, может теперь полегче будет. Дай-то боже!»

А кто там спешит во меже, прямо навстречу Цилке? Неужто молодуха Цивкова? Так и есть — она. Вот уж с кем сейчас встречаться неохота! И в девках-то она изо всей деревни самой заносчивой была, а уж как в имение замуж вышла, с ней и вовсе сладу нет. Никому ничего доброго не пожелает. Стоит человеку обновку надеть, она глаза вылупит и злится, а сама и в буден день ходит словно мельничиха и уж на ноги ничего другого не наденет, только сапожки на шнуровке, с каблучками, белые, стеганые, красной тесемочкой обшитые. Умного слова от нее не услышишь, зато жалить мастерица. Увидев Цилку, она останавливается — не из добрых чувств к девушке, а просто чтобы лишний разок побахвалиться.

— Я-то нынче только вспомнила, что храмовой праздник на носу, — дерет она глотку еще издали, — у нас ведь его раньше празднуют. Вот иду матери сказать, чтобы обязательно к нам печь, приходила, а потом и я к ней пойду. Сама, конечно, все не поволоку, возьму девушку, да и нагружу на нее муки, творогу, маку, изюму — сколько унесет. Уж праздновать так праздновать. Пусть муженек приводит гостей сколько душе угодно — жареного ливера да колбасок с кровью на всех хватит. Уж я лицом в грязь не ударю!

Цилка слушает молча. Она вовсе не мечтает о богатстве, она никому не завидует, и все же это, должно быть, прекрасно, когда женщина может вот так пригласить мужа к своим родным и приготовить то, что он любит, а он придет с друзьями и станет похваляться перед ними своей проворной и любезной хозяюшкой. А родители любуются всем этим и радуются, конечно, еще больше, чем молодые. Большего счастья на свете, верно, не бывает.

— А ты куда, Цилка, собралась? — спрашивает Цивкова, нахваставшись досыта тем, как хорошо она живет, как хозяйствует, сколько зарабатывает в неделю на масле, на твороге, на яйцах, сколько снопов связали они в этом году и сколько намолотили и еще намолотят зерна.

— Да к столяру, — робко отзывается Цилка.

— Зачем же это?

— Гавел завтра должен быть дружкой у Верунки Адамовой, сама она не могла к нему зайти — в город отправилась за фатой да за туфлями. Ты, верно, слышала, ее на скорую руку замуж-то выдают. Дед у жениха расхворался и хочет, чтобы свадьбу сыграли, пока он еще на этом свете.

Цивкова трижды меряет девушку взглядом с ног до головы, и Цилка каждый раз вздрагивает всем телом.

— А ты, уж конечно, будешь подружкой, раз Верунка тебя к парню с розмарином послала?

Цилка кивает и уже знает заранее, что ничего приятного она сейчас не услышит.

— Ах, бедняжка, и за что тебе такое наказание! — вроде как жалеет ее Цивкова, только все это яд и притворство. — Да Верунка совсем, видать, рехнулась, раз тебя выбрала. Кто ты такая, что она решила тебя рядом с Гавелом поставить? Неужто ты сама не додумалась и не отказалась? Ничего худого, боже сохрани, у меня и в мыслях нет, я знаю, ты хорошая и честная девушка, но разве не ясно, что такому парню ты не пара. Бедная! Как он на тебя взглянет! Хочешь, поспорим, что он завернет тебя ни с чем? Придумает какую-нибудь причину, а завтра приведет подружку сам, раз уж невеста ему выбрать не сумела, вот увидишь. Любая с радостью пойдет с ним, даже если он в самую последнюю минуту ее пригласит, даже моя сестра с ним, конечно, пошла бы. Когда начнет извиняться, можешь о ней упомянуть. Если он за сестрой зайдет, скажи своей матери, чтобы за караваем хлеба к нам заглянула, да пусть кринку захватит, я и молочка прибавлю. За мной не пропадет!

Выложила все это Цивкова и двинулась дальше. Цилка смотрит ей вслед словно потерянная, а когда гордячка скрывается за кустами, падает на траву и заливается горючими слезами.

Она знает, она хорошо знает, что Гавелу она не пара, но она никак не думала, что не может даже пройти с ним всего раз в жизни по площади, из костела в трактир, и там протанцевать три раза! Еще бы не помнить Цилке, что у нее и макового зернышка нет и что думать о Гавеле она даже во сне не смеет! Когда он ей снится — чуть не каждую ночь, — она обязательно встанет да лицо холодной водой ополоснет, чтобы сон не взял над ней силу, не подталкивал к Гавелу против воли. Значит, и такой малости ей Цивкова не пожелала. А вдруг кто-нибудь да и сказал бы, видя, как они за новобрачными из церкви идут: «А ведь эта парочка тоже недурна, им бы тоже пожениться не грех». Конечно, слова остались бы словами, но она запомнила бы их на всю жизнь и даже перед смертью еще вспоминала бы с радостью. А чему радоваться теперь? Она уже видит себя стоящей среди людей, как сухостой в лесу, без сердцевины, без сил — живой мертвец. Да и переживет ли она вообще тот день, когда он с другой гулять станет? Дай-то бог не пережить; родители уже старенькие, пусть они и ее возьмут с собой в могилу.

Да что это она! Разве Цивкова Гавеловы мысли высказывала? Зачем же принимать ее болтовню так близко к сердцу? Нет уж, Цилка не поддастся наговорам, не поверит, будто Гавел откажется с ней в паре дружкой быть. Ведь он танцует с ней всякий раз, когда музыка играет, и если бы ей не нужно было после второго танца домой уходить, он, пожалуй, танцевал бы с ней и дальше: не зря же он уговаривает ее остаться — времени, дескать, хватит, не станет отец браниться за четверть часика. На стародубском гулянье, когда ей разрешили подольше повеселиться, Гавел так ее руку и не выпустил. Хорошо, девчата ничего не заметили — они все ссорились из-за какого-то марципанового сердечка, которое одна у другой взяла. А в тот раз! Она на санках с гор сено везла — отцу выделили там кусочек луга — и вдруг Гавела увидела. В несколько прыжков оказался он возле нее и довез ей сено до самой околицы. Дальше она не разрешила, чтобы люди лишнего болтать не стали. И он не стыдился ее, хотя на ней была простая полотняная душегреечка. Особенного он тогда ничего не сказал, в словах путался, да и она не знала, о чем с ним говорить. Заметила его — и сразу в голове застучало, словно кто голову ей опорожнил да жернов туда сунул; зато он несколько раз поглядел на нее сбоку так сердечно, что никакими словами не выскажешь.

Тут Цилка снова прячет голову в траву. Как же могла она забыть, что он вовсе не по своей воле столько танцевал с ней на гулянье? Да она приворожила, околдовала его — вот в чем дело! Когда он в тот раз кружку пива принес, чтобы она отпила немного, она сдула украдкой, чтобы он не видел, всю-всю пену и только после этого выпила. Она хотела приворожить его, заставить танцевать с ней все время, и это ей удалось. Только поэтому, и ни по какой иной причине, был он возле нее. И поднялся потом на гору и сено помог свезти — чары, они ведь долго не теряют силу...

— Ай-ай-ай! Чья же это девка тут вся в слезах валяется? — раздается вдруг возле Цилки дрожащий, слабый голос.

Цилка стремглав вскакивает, лицо у нее огнем горит от испуга и стыда. А бояться-то и нечего. Это бабушка Боубелова, она живет на покое в том домике, что внизу, у леса стоит. До костела в Светлой ей уже не дойти, вот она и бредет по воскресеньям да по праздникам помолиться к кресту у ручья. Рассудительная женщина и очень опытная, но лучше день не поест, чем не посудачит с кем-нибудь, без этого она жить не может. Каждого встречного непременно остановит, уж она не отпустит человека, пока не наговорится вдосталь.

— Да это же могильщикова Цилка! — всплескивает она руками, узнав заплаканную девушку. — Что с тобой, девонька, чего ты так плачешь? Или у вас болен кто и ты за знахаркой бежишь?

— Нет, нет... Слава богу, нет!

— Так чего ж ты горюешь, бедняжка? Или парень решил тебя бросить?

Цилка вот-вот снова зарыдает.

— Для этого надо сперва, чтобы он был.

— А может, никому сказать нельзя, а он тем глубже в сердечке сидит?

— Да нет...

— Ты не подумай, я ничего выпытывать не собираюсь, да и не пристало мне о делах мирских судить да рядить, у меня иное перед взором и в мыслях. Но уж раз мы с тобой встретились, я расскажу тебе кое-что и дам совет, на случай, если ты когда-нибудь полюбишь того, кто тебя не любит. Мы не можем знать, милая девонька, что нам суждено, что ниспослано будет... Послушай-ка, что я расскажу...

И старушка, не спрашивая, хочет Цилка ее слушать или нет, нужен ей совет или не нужен, усаживается на траву, принуждает девушку сесть рядом и начинает рассказывать.

— Была и я молодой когда-то, такой же персик была, как и ты. Твой папаша должен хорошо это помнить — он прислуживал в церкви, когда меня венчали. Воспитана я была тоже хорошо, как и ты, молитвы знала наизусть сотнями, чуть ли не все святые псалмы и литании. Собирался меня замуж брать один парень, Матей Киселы, да и я была не прочь за него выйти, чего уж запираться-то? Ведь худого тут ничего нету. Будь это противно богу, священники людей не венчали бы. А уж кому знать, чего надо и чего не надо, как не им? Не зря же папа трижды в год беседует с господом нашим — он уж его обо всем расспрашивает. Но я Матею сразу сказала, в первый же вечер, как он со мной постоять надумал: ничего у меня нет, кроме кадки картофельной шелухи высушенной, и если ему этого мало, так пусть лучше не останавливается. «А я, говорит, тебя не спрашиваю, что у тебя есть, а чего нет, я уж не растеряюсь, справлюсь с нуждой». И все в том же роде, пока не прослышал он, что за одной девахой родители телку дают. С той самой минуты он даже не взглянул на меня и заходить к нам перестал. На людях я держалась, не подавала виду, но лишь останусь одна — плачу навзрыд, вот как ты теперь, От этих самых слез да печали навалилась на меня такая немочь, что наши все решили — пришел мой последний час. Мать побежала за знахаркой — вот уж мудрая была женщина, почти как твоя мать. Для своей дочери у нее приданого было не больше, чем за ноготь войдет, да и сама девка была такая уродина, что все подруги над ней смеялись, а выдала мать ее за первого богача в округе. Люди болтали, что для этого она, верно, поймала в четверг на страстной неделе лягушку, сунула ее в новый горшок с дырками да закопала в муравейник, а ровно год спустя, снова на страстной четверг, выкопала лягушку и косточку дочке дала. А та, к заутрене идучи, в приделе этого богача за плечо задела, за левое, и дело в шляпе. А он был мельников сынок! С той самой минуты он эту девушку возжелал, и она стала казаться ему самой прекрасной на свете. Вот мать моя и попросила эту женщину мне что-нибудь присоветовать, но только чтобы ничего такого — душе на погибель — не было. И посоветовала она мне исповедаться да причаститься, купить у служки две восковые свечки, зажечь их с нижнего конца, верхним концом перед девой Марией к алтарю прилепить, затем трижды помолиться. Я сделала все, как она велела, свечки перед девой Марией зажгла, и лишь только успела произнести последние слова, как навалилась на меня дремота. И уснула я в алтаре — впервые после многих бессонных, проплаканных ночей. Служка заметил, что я какой-то обет исполняю, оставил меня в костеле, пока полдень не зазвонили. И — глянь: едва я глаза открыла, вся тоска с меня спала, снова я была как птица в небе, и ничто меня не мучило. Матей мог смело идти с невестой мимо меня венчаться — я только посмеялась бы. Я дивилась тому, что могла так сильно полюбить его и даже заболеть из-за этого. Вскоре я вышла замуж за своего старика и никогда больше Матея не вспомнила. С мужем была очень счастлива, и жилось мне хорошо. За кадку картофельной шелухи я получила в имении козленка — с того мы и начинали. Оба работали рук не покладая, со временем халупу купили, потом удачно ее продали — купили хату, ну, а теперь, ты знаешь, там дочь живет, а я на покое.

Цилка давно уже не слушает старуху, о ее добром совете размышляет. Верно, сама дева Мария послала ей бабушку Боубелову в ту минуту, когда ей было хуже всего, чтобы подсказать, как избавиться от мучений и тоски. Конечно же, она последует совету, вложенному небом в уста старой женщины, и не откладывая; сразу же после свадьбы пожертвует две восковые свечки... и наступит всему этому конец.

— Что мать поделывает, что отец? — не умолкает старушка. — Без забот не проживешь, а? Ясное дело! Не боятся они этой зимы? Я очень боюсь: грибных-то холмиков по всему лесу полно — то-то будут заносы да морозы трескучие, до костей всех проберет. Передай родителям привет, особенно матери, пусть она все же зайдет к нам разок, слышишь? Да о чем ты мечтаешь-то?

— Ни о чем... Ни о чем особенно я не думаю... Мама вскорости зайдет, я передам, что вы рады будете ее видеть.

— Еще бы не рада, и зятя моего пусть не боится; когда бы ни пришла, всегда кстати будет. Он любит, когда обо мне вспоминают. С того времени, как я передала ему хату, он еще ни разу на меня угрюмо не взглянул. Я вообще ни в чем на него не пожаловалась бы, не будь он таким размазней — «господь дал, господь взял». Все, что ни сделает, — наполовину только. А ежели заметишь ему это, он в ответ: «Да ладно, и так сойдет, дело-то не ахти какое». Дочка у меня тоже не злая, но дом ведет уже не так, как я, бывало. Прифрантиться любит и мужа хорошо одевает. Говоришь ей: тот, кто хорошо хозяйствовать хочет, не должен особенно ни на себя, ни в себя расходовать, а она сердится. До чего дошли бы мы, старые хозяйки, поступая так, как теперешние молодухи, и что бы нам люди сказали? В наши-то времена всякие украшения грехом почитались, на голове мы ничего, кроме белого платка, не носили; окна не раскрашивали — бога прогневить боялись. У кого три раза в год жаркое готовилось, тот себя счастливцем считал, а то все больше репу да крупы разные ели, детям в школу одного только творожку давали, зато на все наши горы был один-единственный нищий. Куда бы он ни зашел, всюду пахтанье получал, тем и жил, а ведь ему ста лет без двух было, как помер, я тоже на похороны ходила... Ой, да я задерживаю тебя, ты куда собралась-то?

— Иду парня на свадьбу звать, завтра Верунка Адамова венчается на скорую руку.

— Сказывали наши, сказывали, как с костела пришли. Она вроде девка хорошая, да и он славный парень. Верно, лучше жить будут, чем первые-то супруги.

— Скорее всего, что так. Верунка не сует повсюду нос, как Ева, да и жених не такой балованный, как Адам.

— Я не о них, это не было еще достойное супружество. Первые христианские супруги — святой Иоахим и святая Анна. Только они не дружно жили, у меня в молитвеннике об этом притча есть.

— А что промеж двух таких великих святых выйти-то могло?

— Да уж ясное дело, из-за какой-нибудь святой вещи сговориться не сумели, а из-за какой именно — в молитвеннике не сказано. Я тоже хотела бы знать. Ну, а теперь уж я пойду... Когда мать к нам соберется, приходи и ты с ней, у нас нынче груш — ветки ломятся.

И они расходятся: старушка ковыляет к кресту — помолиться, а Цилка торопится передать приглашение.

Дни совсем короткие стали: только обедня кончится, вечер на пятки наступает. И если подружка хочет свою миссию еще засветло выполнить, как это приличествует, надо поторапливаться. Солнышко-то уже скоро и до заката доберется. К счастью, идти недалеко, домик столяра в деревне первый с краю, вот он уже на нее смотрит. Луг перейти, и у калитки окажешься.

Хоть Цилка и убеждает себя, что непременно последует совету бабушки Боубеловой, она все же пристально разглядывает траву: не мелькнет ли где клевер с четырьмя лепестками? Да вот же он! И не один, а много — целый пучок прямо у тропинки ей навстречу тянется. Она уже протягивает руку, но вовремя вспоминает: счастливы те глаза, что его увидят, несчастны те руки, что его сорвут. И побыстрей отворачивается.

Только вблизи можно различить, какой красивый у столяров домик. Карнизы белые, стены розоватые, а выступы темно-красные — по такой моде теперь всюду в горах дома раскрашивают. Под окнами горницы розовый куст топорщится, весь в бутонах, а ведь кругом о розах никто уж и не вспоминает. Гавел говорит, садик ему дороже, чем королю королевство, — и заметно, что он любит его и много с ним возится. Все деревья аккуратно подстрижены, словно копны сена, и стоят рядами, друг за дружкой, как солдаты. А плодов-то, плодов — каждый сук подперт. А вот и беседка, увитая белыми и красными бобами, ее за зеленью и не видно. Вот где понежится сестрица Цивковой, станет сиживать тут по воскресеньям да молитвенник читать! Но разве она так уж непременно сюда попадет? Ох, что молодуха Цивкова себе в голову вобьет, то исполнится. Ведь ее самое муж тоже долго сторонился, а она его все-таки одурманила. Задумала сестрицу сюда всунуть — своего добьется... Хоть бы только та не в нее пошла и Гавел был с ней счастлив…

Она проходит мимо хлева; три коровы оглядываются на нее, упитанные, пестрые, как разрисованные яйца. А что это над головой зашуршало? Да это же мухоловка из хлева вылетела, у нее там гнездо над колодой. Видно, хорошие тут люди живут, иначе мухоловка здесь не поселилась бы.

Неужто даже домового в доме нет, что нигде ни звука? Только голуби роются в борозде за домом, все белые как снег, да на дворе несколько куриц за петухом бродят. Петух что твой фазан — все перья золотые или красные. Увидев Цилку, он ни с того ни с сего машет крыльями, взлетает на заросший хмелем забор, напрягает шею, жмурит глаза и кукарекает три раза подряд изо всех сил, словно приветствует девушку.

Цилка довольна. Раз петух поет, значит гостю в доме будут рады. Ясное дело, дома только старик, а Гавел ушел куда-нибудь. Вот хорошо бы! Все ее страхи и мучения разом бы кончились. Старик благоволит к ней, и она сумеет со всем справиться. Увидев Цилку, он всегда еще издалека кричит: «Это ты?!» И уж если он розмарин примет, то не позволит Гавелу какую-нибудь увертку сыскать, и ему придется стоять в свадебном шествии рядом с ней. А уж потом — будь что будет...

В сенях тоже пусто и тихо. Ага, тут, в уголке, стоит еще сундук жены старого столяра. Сколько птиц и цветов на нем намалевано! Теперь таких красивых сундуков уже не делают; покрасят в один какой-нибудь цвет, и ладно. Да, долго ему тут не простоять, сестра Цивковой быстренько вынесет его в амбар, а на это самое место водрузит свой сундук, чтобы доказать, что теперь она тут госпожа. А делать так не следовало бы, и если бы Цилка стала этой будущей невесткой, старый сундук обязательно остался бы на своем месте, на память. Такой хозяйки, какой покойница была, теперь днем с огнем не сыщешь; она все делала как полагается, не то что нынешние — как поудобнее. В один день, бывало, и постирает все, и масло собьет, и пазы в срубе глиной промажет, и хлеба напечет.

Но чу, послышалось что-то... Кажется, в горнице песок у кого-то под ногой скрипнул. И снова забилось Цилкино сердце, совсем как вчера, когда Верунка сообщила ей, что она с Гавелом в паре подружкой будет. Напрасно уговаривает она сердечко вести себя разумнее...

Дверь в комнату полуоткрыта. Ну, держись, не выкинь чего-нибудь от смущения! Она ступает на порог, хочет оглядеться, но ничего не видит, словно куриная слепота глаза поразила. В окне мигает что-то, там человек сидит, но она не может распознать, старик это или молодой, перед ней безостановочно вертятся какие-то колеса, она ничего не слышит, шум в ушах, словно лес перед бурей раскачивается... Кажется, это молодой; он держит перед собой лист бумаги, загородился ею, иначе давно бы девушку увидел. Лист весь испещрен значками — видимо, это газета; вот он переворачивает ее и наконец-то замечает Цилку. И краснеет, точно как и она.

О, Гавел не только самый лучший парень во всем Ештеде, он еще и самый красивый. Голову держит высоко, как олень, и ни один бук в лесу не вырос таким стройным.

— Благословен будь Иисус Христос, — произносит наконец Цилка, все еще стоя в дверях, но еле слышно, словно ей кто-то изо всех сил перетянул горло.

— Во веки веков... Милости просим, — отвечает Гавел, но и его слышно немногим лучше: похоже, и ему слова трудно даются.

— Спасибо на добром слове.

— Садись... Да зачем же на лавку, еще чего не хватало, садись вот сюда, к столу.

И Гавел придвигает ей красный стульчик.

— Да я сейчас же назад, стоит ли садиться?

— Может, сперва скажешь, что хорошего ты нам принесла?

— Не так уж и много, только сердечный привет от невесты Верунки Адамовой; у нее завтра свадьба немного на скорую руку, женихов дедушка разболелся и долго на этом свете, верно, не задержится. И вот она приглашает тебя в первый, во второй и в третий раз, чтобы ты, как женихов ближайший приятель, завтра утром непременно дружкой был и ее в любви и дружбе проводил в костел на венчание. Посылает тебе розмарин и платочек. Она сама пришла бы, да надо было в город — за фатой и туфлями.

Уф, вот и все. Слава богу! Цилка облегченно вздыхает. Все хорошо получилось, чудо как хорошо, словно по четкам все перебрала, ни разу не сбилась. И розмарин из рук не упустила, когда его на стол перед Гавелом клала. Вынула его аккуратно из платочка, платочек сложила вчетверо и букетик с бантами им прикрыла, чтобы если кто ненароком зайдет — не сглазил. Теперь ее дело сделано. Теперь очередь Гавела, пусть скажет. Интересно, что? А ну, как молодуха Цивкова посрамлена будет?

Нет уж, ясно, что не будет... Гавел глядит на розмарин и даже не улыбнется. Раздумывает — верно, хочет все же отказаться, причину подыскивает.

— Слышал я, слышал, как сегодня Верунку трижды в костеле оглашали, и подумал, что, верно, меня в дружки позовут, — серьезно говорит он Цилке, — но только, прежде чем дать согласие, я должен знать, какая подружка жениха поведет?

Вот оно! У Цилки даже дух перехватило.

— Поскольку у жениха горе, они большую свадьбу устраивать и много народу звать не хотят. Будет только один дружка да одна подружка.

— И подружкой скорее всего будешь ты, раз ты мне розмарин принесла?

Цилка кивает, но что с ней при этом творится, никакими словами описать невозможно.

— Тогда передай Верунке, что я благодарю ее за память, но быть на ее свадьбе дружкой не могу, — говорит он спокойно, словно о самых обыкновенных делах.

У Цилки кровь стынет в жилах.

— Неужто ты так обойдешься с невестой? — шепчет она, и губы у нее белеют прямо на глазах — вот они уже будто мел.

— Да я бы с радостью.

— За чем же дело стало?

— Другая подружка должна быть.

Цилка дрожит как лист. Значит, это верно: тогда, на гулянье, только сдутая пена его и приворожила?!

— Но Верунка никого больше не хочет, мы вместе в школу ходили, денечка единого порознь не прожили...

— Тогда пусть иного дружку выберет.

Он произносит это сурово, резко и бьет ее словами в сердце, как ножом. Значит, молодуха Цивкова знала его все же лучше, чем она, дуреха...

Все это время Цилка стояла возле стула, который пододвинул ей Гавел, — не хотела садиться, пока поручения не выполнит. Теперь придется присесть — ноги не держат. Но она не в силах молча снести обиду; пусть знает, чем он был для нее раньше и чем стал теперь. О сестре Цивковой она тоже ничего не скажет — не для того живет она на белом свете, чтобы все гордецы ноги об нее вытирали! Ее сердце бунтует все сильнее: Гавел услышит сегодня от нее в первый и последний раз всю правду — любо ему это или нет.

— Чем я так тяжко провинилась перед тобой, что ты хочешь меня перед всеми унизить? — горько плачет она. — Как можешь ты требовать, чтобы я сама сказала невесте, что ты меня стыдишься? И как можно упрекать меня в глаза тем, в чем я не виновата? Ведь и ты покамест не купаешься в золоте!

Гавел таращится на нее в изумлении, еще немного — и глаза его станут похожи на колеса от телеги.

— Я? Я тебя стыжусь? Да кто это сказал? Я же ничего такого не говорил, сказал только, что если ты будешь подружкой — я дружкой не пойду.

— А разве это означает что-нибудь другое?

— Понятно, совсем другое.

— Я ведь не о себе забочусь; если я плоха для тебя — пусть, я не стану спорить и уговаривать тебя, еще чего не хватало! Но ты хочешь осрамить моих стариков родителей, которые ничем тебя не обидели, а уж этого я не снесу. В сравнении с другими парнями, ты всегда казался мне словно день против ночи, словно жизнь против смерти, а ты...

Гавел снова краснеет.

— Это правда? — спрашивает он и подходит к ней близко — так близко, как только возможно. — Ты действительно относишься ко мне лучше, чем к остальным?

Но Цилка вместо ответа продолжает причитать еще жалобнее:

— Да разве мы виноваты в том, что бедны? Мы же такими и родились, а не то чтобы обеднели по лени или неразумию. И позорить нас за это смертный грех. Не воображай, пожалуйста, — хоть у тебя всего и больше, чем у нас, — не воображай, что твой отец разумнее, чем мой, а мать твоя была добрее моей матери...

Гавел глядит на Цилку так, словно ему тоже плакать охота.

— Да опомнись, — увещевает он ее, — ведь я отлично знаю, как правдив и честен твой отец, да и мать хвоя тоже.

И Гавел хочет взять ее за руку, но она вырывается: лучше уж вовсе его не видеть, раз он не такой, как она думала.

— Не болтай зря! Толкуешь об уважении к моим родителям, а сам оскорбляешь их единственную дочь! Но раз ты отталкиваешь меня не из-за родителей, так скажи хотя бы, что ты обо мне худого слышал, если стыдишься меня и перед людьми показаться со мною не желаешь? Сколько на свете живу, я еще ни разу ни с одним парнем не постояла, я их на сто шагов стороной обхожу, на танцах с ними не хихикаю и танцевать иду только со знакомыми, а вовсе не потому, что мне люб кто-то.

— Да разве я не знаю всего этого лучше, чем ты сама?

— Или ты боишься, что у меня платья подходящего нету? Ошибаешься, очень ошибаешься: я в этом году сшила себе новое, в красную полоску. Два года откладывала, сама заработала. И еще не надевала ни разу, берегла к храмовому празднику. Всем, кто платье видел, оно нравится, и если бы портной не согласился сшить невесте к завтрему новое, она мое купила бы — себе на свадьбу. Можешь ее спросить.

— Да если бы ты завтра на себя чистый шелк и золото надела, на голову корону водрузила бы, а вокруг шеи семь раз драгоценную цепь навернула, даже если бы твои родители были король с королевой и пообещали бы мне самый большой удел, какой у них есть, — я все равно не пошел бы с тобой завтра! — кричит Гавел, даже простенки дрожат.

Цилка хватается за голову, сознание ее мутится. В его голосе только ярость — никакой насмешки, никакого презрения, а в его словах... Мелькает давешняя ласочка рыжая, как лисичка, сидит и смотрит на нее... Вновь звучит радостное кукареканье петуха... Ой, кажись, она снова за старое! Скорее бы деве Марии две восковые свечечки поставить...

Гавел видит ее растерянность, прекрасно понимает, что она не знает, что и подумать, и хохочет, хитрец, да так, что все его белые зубы сосчитать можно.

— Значит, дело только в том, что я сама тебе противна, — вздыхает Цилка; бедняжка решила, что теперь-то она додумалась наконец до истины. — А еще говорят, что цивковская молодуха ничего человеку не подарит: что знает о ком плохого, то и выложит. Сейчас мне повстречалась, спросила, куда я иду, укорила кое-чем, но самого-то главного не сказала.

— Что?! Ты мне противна?! — Крик Гавела снова заполняет горницу, даже в саду, верно, слышно. — Кто посмеет это сказать, на версту от меня откатится! Уж я позабочусь! А Цивкова молчала бы лучше: не меняй она платье за платьем, на нее и взглянуть-то не захочется, а уж на ее сестрицу — и подавно. Я обеих этих пав терпеть не могу!

Тут он снова пытается взять Цилку за руку, и это ему наконец удается, потому что у нее уже никаких сил не осталось, того и гляди — в обморок грохнется.

— Да я в жизни не видывал девушки красивее, чем ты, Цилка, — тихо и ласково продолжает парень, — а ведь я шесть лет по свету бродил и в городе обучался... Гляну тебе в глаза, потанцую с тобой, посижу рядком — и словно в раю. Разве хоть на какую другую девушку обратил я внимание? Скажи сама, ты знаешь кого-нибудь, с кем я гулял бы? С тех пор как вернулся, только на тебя и гляжу...

Гавел держит ее руку, не пускает, да еще прижимает к груди. Нет, все это не может быть фальшью: тогда, значит, целый свет лжет и люди щепотки золы не стоят. Но Цилка все еще недоверчиво вертит головой.

— Родителей моих хвалишь, — вслух рассуждает она, — меня тоже не коришь, платье тебе не важно, а на свадьбу ты со мной все-таки идти не хочешь; есть тут все же какая-то зацепка.

— И ты еще не додумалась — какая?

Она вынуждена признать это.

— А еще твоя мать, чуть ли не единственная у нас в горах толкует знамения и сны да будущее людям предсказывает.

Цилка вроде все еще не понимает, куда он метит.

— Хороша прорицательница, которая не знает, что девушка никогда не выйдет за того, с кем она на свадьбе подружкой была, а если и выйдет — не жить им в согласии. Сколько раз мне мать говорила, чтобы я хорошенько это запомнил, и каждый раз новым примером подтверждала. Знаю, все это суеверие, но хоть я и за прогресс, а тут против не пойду, пусть мне в лицо смеются. Я с детства ценил каждое материнское слово и век ценить буду. Странно, что твоя этого не знает.

— Как ей не знать! — защищает мать Цилка, зардевшись что маков цвет.

— Так и тебе это известно?

— Конечно, известно.

— И все-таки ты собираешься идти со мной подружкой?!

— Для того я и пришла, не для чего другого.

— Значит, в мужья ты меня не хочешь?

— Этого я не говорила.

— Как же понимать тебя?

— Мы не подходим друг другу.

— Какой мудрец это придумал?

— Всякий скажет.

— Что мне до всякого?! Пусть говорят что вздумается. Но люди вовсе не говорят этого, у тебя самой в голове такая причуда засела!

— Я прекрасно знаю, что возможно, а что нет.

— Видать, не знаешь, раз так говоришь. Кто-то другой завладел твоим сердцем — вот почему ты все время отворачиваешься от меня.

— Брось-ка.

— Это ты брось чепуху-то молоть!

— Да как же так?! У тебя и хата, и поле, и лес, и ремесло, а у меня макового зернышка нету.

— Вот потому, что у меня все есть, я и могу жениться на той девушке, которая мне понравится. И я возьму в жены только тебя.

— Не искушай, Гавел! И без того у меня круги перед глазами, и в ушах шум, и кровь кипит.

— И ты меня не мучай — только желчь вздымается. Лучше всего будет, если ты заберешь свой розмарин, завернешь в платочек и снесешь все это как можно скорее Верунке, чтобы она успела иного дружку подыскать. Не хочешь одна ей это снести и передать мои слова, я охотно пойду с тобой и сам скажу ей, что завтра дружкой не буду и что мы с тобой помолвлены. И заодно попрошу побеспокоиться сразу и о другой подружке — очень мне теперь надобно, чтобы кто-то на тебя глаза пялил, а уж чтобы какой-то парень с тобой в процессии шел — и говорить нечего. И если бы ты была со мной так же откровенна, как я с тобой, ты сказала бы мне: «Согласна!» И к храмовому празднику мы стали бы мужем я женой.

— Гавел, не испытывай так жестоко моего терпения, не гневи бога. То, чего ты хочешь, невозможно... Я и во сне никогда не допускала и наяву ни разу не подумала. Родители иногда говорили меж собой о том, что хорошего мужа мне желают, но о тебе никогда не упоминали. Твой отец тебе ни за что не позволит взять в жены бедную девушку, даже если бы ты и хотел.

— Об этом не беспокойся; жаль, отца дома нет, он сам бы подтвердил. А мне говорит как-то: «Слышь, Гавел, ты вроде по могильщиковой дочке сохнешь? Ведь это ей ты помогал санки с горы свезти? Я на вас с луга смотрел. У тебя мой глаз, парень. Будь я в твоем возрасте да имей возможность выбирать, как ты, я другую не взял бы. Она из доброго гнезда, да и сама словно из воска вылеплена». Но я тебя все сватаю, а ты и не помышляешь свое согласие дать! Верно, все же другой тебе больше по сердцу, а ты боишься сказать мне это?

— Ох, Гавел, Гавел! Не гневи ты бога... Что могу я ответить на твои слова? Ты же прекрасно знаешь, что за тебя я бы на крест пошла...

Тут уж она не выдержала, голова у нее закружилась так, что она упала прямехонько в его объятия.

Как раз напротив, в окне, выходил на небо месяц, словно из серебра выкованный; он плыл по вечернему небу, а за ним розовый след оставался...

Не одна только цивковская молодуха шла перед храмовым праздником к матери печь да варить — за молодой столярихой тоже девочка несла полную корзину разной снеди, когда она переступала порог низенькой лачуги могильщика, где отец ее уже растапливал в сенях печь. Муж пришел к Цилке на свежие колбаски, но приятелей с собой не привел. Гавел не хотел ни видеть никого, ни слышать — только ее одну. Люди поговаривали, что он за свою молодую жену душу отдаст, и даже цивковская молодуха не решалась отрицать этого: ведь Гавел при оглашении такую музыку заказал — хорошо, костел не обрушился.

— Кто мог в жатву сказать, что я еще до храмового праздника замуж выйду, и за кого! — блаженно вздыхала Цилка, усаживаясь ужинать рядом с мужем, напротив родителей.

— А я доподлинно знала, что помолвка у тебя будет вскорости, — отвечала мать. — Разве не говорила я тебе, когда ты после обеда сразу же, только ложки положим, со стола убирать начинала: «Вот увидишь, девонька, счастье тебе на голову ни с того ни с сего свалится». И свалилось!

© Светлая Каролина 1863
Оставьте свой отзыв
Имя
Сообщение
Введите текст с картинки

рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:


рекомендуем читать:




Благотворительная организация «СИЯНИЕ НАДЕЖДЫ»
© Неизвестная Женская Библиотека, 2010-2023 г.
Библиотека предназначена для чтения текста on-line, при любом копировании ссылка на сайт обязательна

info@avtorsha.com