Когда мама с папой начинают в соседней комнате говорить вполголоса, для меня это как сигнал к тому, что разговор пойдет о чем-то интересном. Скорее всего обо мне. Поэтому и сейчас я перестала читать учебник анатомии и прислушалась.

— Ты знаешь, я сегодня перебирала свои старые бумаги, — сказала мама, — и обнаружила интересную вещь: список спектаклей, которые я просмотрела в восьмом классе. Знаешь, сколько я посмотрела за один только учебный год? Пятьдесят пять спектаклей!

— Ого! — сказал папа.

— Пятьдесят пять! — торжественно повторила мама. — Катька хорошо если раз в месяц выберется в театр.

— Она телевизор смотрит, — сказал папа. — Когда ты училась, у тебя был телевизор?

— Что ты! В нашем классе только у Ленки Ремез был телевизор, да и то самого первого выпуска — помнишь? С маленьким таким экранчиком и с большой мутной линзой.

— Ну вот! А сейчас в каждом доме телевизор. Вчера передавали «Лебединое» из Большого, сегодня — «Проснись и пой» из Сатиры. Так что, если подсчитать, сколько спектаклей смотрит Катька за год, получится не так уж мало.

— Ах, разве можно сравнивать театр с телевизором! — горячо возразила мама. — Мне за Катьку обидно: живет тусклой, неинтересной жизнью. Нет, я в ее годы...

Дальше можно не слушать. Мама села на любимого конька под названием «я в ее годы». По словам мамы, она в мои годы «жила в атмосфере диспутов, творчества и тому подобного», а у меня ничего этого нет.

Да, я непохожа на маму. У нее характер компанейский, деятельный, ей кажется, что если человек в поте лица не рисует карикатуры для стенгазеты или не бегает, высунув язык, за каждым прилично одетым прохожим и не спрашивает у него «лишнего билетика», значит, он живет тусклой, неинтересной жизнью. А я ненавижу выпрашивать билетики. Зато когда я забираюсь с ногами в наше старинное, перешедшее еще от бабушки глубокое, обитое клетчатой зеленой материей, мягкое кресло, зажигаю торшер и открываю томик Джека Лондона, Александра Грина или Рэя Брэдбери; нет человека, которому в эти минуты жилось бы так интересно, как мне.

— Плохо выглядишь! — сказала мама за ужином. — Позвони Тане, пойдите, подышите свежим воздухом.

— У Тани сегодня спортивная секция.

— Одна подруга, — сказала мама, — и той погулять некогда. Вот в наше время...

Я застонала.

— Что ты стонешь? — спросила мама.

— Потому что мне надоело! Тебе нравится твое время? Ну и возвращайся в него! А я буду жить в своем времени, хорошее оно или плохое.

Я надела шубу, ушанку, натянула сапоги.

— А рейтузы? — спросила мама.

Но я уже захлопнула за собой дверь. Мама тут же открыла дверь и гулко крикнула мне вслед в лестничный пролет:

— Вернись! Без рейтуз ты никуда не пойдешь!

Я помчалась вниз через две ступеньки. Весь подъезд должен слышать о моих рейтузах! Да что она?!

Дверь наконец захлопнулась. Кажется, на ближайшее время с ценными указаниями покончено.

...Люблю зимние вечерние троллейбусы — полупустые, с заиндевевшими мохнатыми белыми стеклами. Люблю сесть у окна, продышать или протаять ладонью прозрачный кружочек, прильнуть к нему глазом и смотреть, как медленно проплывают мимо светящиеся окна, машины, прохожие. В троллейбусе тепло, и я никуда не тороплюсь.

Я обычно сажусь в троллейбус «Б» и еду по Садовому кольцу. Еду и еду, пока кольцо не замкнется и я не приеду на свою собственную остановку. Мама думает, что я гуляю, «дышу свежим воздухом». Хотя где она отыскала свежий воздух в нашем районе, да еще на Садовой, где от грохота машин не слышишь собственного кашля? Неважно, пусть думает как хочет. Это моя тайна, моя игра.

Не троллейбус медленно ползет по заснеженному Садовому, а Машина Времени летит в будущее. И уже пассажиры — не пассажиры, а экипажи. Мои спутники по Времени, мои товарищи. И когда кто-то сходит на своей остановке, я смотрю на них с грустью, прощаясь с ними, потому что они уходят навсегда. Это у нас на Машине так и называется — «сойти на своей Остановке». Рано или поздно все сойдут. Только я одна, сделав полный круг, вернусь обратно. Кто-то ведь должен вернуться?

Остановка. Прощай, старый профессор, прощай, бородач в дубленке, прощай, девушка в очках. Новые спутники возникают из Времени. Кто они? Кто сядет рядом со мной? Только бы не эта толстая тетка с сумкой, набитой апельсинами. Тут много не нафантазируешь. Нет, села впереди. А со мной рядом садится парень в серой кроличьей ушанке с опущенными ушами, в бежевой куртке из кожзаменителя. Прежде чем сесть, он секунду с интересом разглядывает меня. По-моему, это не обидный, а очень естественный интерес к человеку, рядом с которым ему предстоит путешествие. Я смотрю прямо перед собой, но при этом вижу, что у него симпатичное, приветливое лицо.

Он уселся поудобнее, достал из плоского чемоданчика книгу, обернутую газетой, раскрыл и погрузился в чтение. Я скосила глаза на страницу и прочла: «Тогда Аэлита заговорила, точно дотронулась до музыкального инструмента, — так чудесен был ее голос...»

И я поняла, что рядом со мной сидит человек с родственной душой.

...Его зовут Грэй, он командир нашего экипажа. Мы давно уже любим друг друга, но разные обстоятельства — ПОТОМ ПРИДУМАЮ какие — пока мешают нам быть вместе.

И вдруг взрыв! Вышло из строя автоматическое управление и Машина вдруг помчалась со страшной скоростью не вперед, а назад, в Прошлое! Всеобщая паника, и только мы спокойны. Наконец-то мы вместе, а это — главное.

Пещера. Догорает костер. Нас остается все меньше и меньше. Отсюда, из этого каменного века, таким прекрасным кажется Наше Время! Нам не дожить до него. Но наши дети, внуки, правнуки... Правнуки наших правнуков доживут. О, как им долго добираться до Наших дней! Им предстоит идти по Времени пешком, ведь Машина Времени сломана. Она может двигаться только назад, в Прошлое. Грэй и те, кто еще остался с нами, чинят ее вот уже много лет. Но мало надежды на успех.

...Растут наши дети. Они сидят у костра на шкуре мамонта, и я рассказываю им о своем Времени. О глубоком, мягком бабушкином кресле под торшером, о книгах, о телевизоре...

Поздно ночью возвращается от Машины усталый Грэй. «Ну что?» — спрашиваю я его взглядом. «Пока все так жe», — отвечает он тоже взглядом. Мы давно уже понимаем друг друга без слов.

...Идут годы, и уже дети моих детей слушают у костра легенды о летающих крылатых машинах, о движущихся изображениях, о волшебных ящиках, которые умеют петь и разговаривать. Внуки запоминают эти легенды, чтобы передать своим внукам.

...Уже никого не осталось из тех, кто начинал путь вместе с нами. Только Грэй и я. Уже никто не верит, что можно починить Машину, и только Грэй упрямо ищет неисправность.

Поздно ночью он возвращается. Седая борода закрывает ему колени. Годы согнули его спину. Но для меня он все так же красив, как в молодости, и в его взгляде, устремленном на меня, все та жe любовь.

— Нашел, — говорит он однажды. Мы полетим не вперед, а назад по кругу Времени и замкнем этот круг на той минуте, откуда начали свой путь...

Парень захлопнул книжку, положил ее в чемоданчик, встал и направился к выходу.

...«Куда ты?! Не уходи, Грэй!» — «Прости. Пришло Время. Мне нужно сойти на своей Остановке. А ты возвращайся». — «Без тебя? Нет!» — «Прощай!».

Остановка. Двери раскрываются, парень сходит. Троллейбус идет дальше. Я прихожу в себя и замечаю, что плачу. По-настоящему плачу — слезы так и бегут по щекам. Что это было? Сон? Игра? Не знаю... Главное, я жила в эти минуты так интересно, так ярко — ни один спектакль, ни один фильм не мог бы мне дать ничего подобного. Наверно, потому, что я жила своей собственной жизнью, хоть и придуманной, но своей.

Троллейбус мягко покачивается, я смотрю в протаянный кружочек. Вот Крымский мост. Вот парк культуры. Кольцо замыкается. Вот и моя остановка. Я выхожу. Вернулась в свое время. Падает снег...